Самоучитель игры на мировой шахматной доске

Сергей Переслегин


Сергей Переслегин
Самоучитель игры на мировой шахматной доске

Геополитика должна умереть

   – Давай, – выдохнул я, когда подошло время. Бобби был уже наготове, он подался вперед и резким движением ладони вогнал русскую программу в прорезь. Он проделал это легко и изящно, с уверенностью мальчишки, загоняющего в игровой автомат монеты, зная – победа будет за ним и бесплатная игра обеспечена.
   В глазах закипела серебряная струя фосфенов, и, словно трехмерная шахматная доска, в моем мозгу стала разворачиваться матрица – бесконечная и абсолютно прозрачная. Когда мы вошли в сеть, русская программа как будто слегка подпрыгнула…
Уильям Гибсон

   Удивительна история использования аналогий.
   Например, при расчете попадания снаряда в броню танка используется гидромеханическая аналогия падения капли на поверхность жидкости. Адекватность любой аналогии доказывается либо феноменологически, либо через сопоставление реальности и результатов моделирования.
   Аналогия политической и шахматной игры не нова. Великий насмешник Омар Хайям писал:
 
Мир я сравнил бы с шахматной доской:
То день, то ночь. А пешки? Мы с тобой —
Подвигают, притиснут – и побили…
И в темный ящик сунут на покой.
 
   Мефистофелево «Что наша жизнь? Игра!» воплотилось к концу XX века в четкую убежденность, что игра – аналогия жизни. Все сопоставления, характерные для оценок Второй Мировой войны, исследования политических ходов эпохи Карибского кризиса, компьютерное моделирование войн и межгосударственных раскладов достойно завершилось появлением в 1997 году книги советника президента США по национальной безопасности Збигнева Бжезинского «Великая шахматная доска: Господство Америки и его геостратегические императивы».
   Собственно, Бжезинский создал книгу-методичку, подводящую итоги развития «преступной науки» геополитики.
   Геополитика как практика позиционной борьбы на сетке государственных интересов и отношений, доведенная до определенного совершенства, безусловно стала одним из факторов, остановивших большое количество войн. И реализовала мечту политиков о минимальном «акупунктурном» военном воздействии[1]. Но миновали времена, когда геополитическая практика являла собой «ноу-хау» небольшой группы лидирующих в развитии индустриальных государств. Она отыграла свое и стала политической традицией Наступила эпоха геоэкономики: глобализм, мировое экономическое стратегирование, непрямое переструктурирование рынков. Встал вопрос о запуске постиндустриальных проектов ведущих мировых игроков и определения геокультурных рамок развития мира.
   Именно сейчас на стыке классической геополитики, альтернативной истории, социомеханики, организационно-деятельностной и ролевой игротехник и рождается понимание механизмов и мотиваций, движущих государствами и конфессиональными объединениями. Классическая историческая аналитика и игровое моделирование позволяют проанализировать культурно-историческую «тектонику» мира: движение этнокультурных плит мировой цивилизации Прокомментировать геополитическую позицию Римской Империи или этюд распада ЕС, стратегию космических исследований или напряжения Азиатско-Тихоокеанского региона.
   Знание и умение приходят через практику – изучение, анализ проделанных операций, собственную политическую практику. И мы обязаны сделать наш собственный российский ход на всех уровнях обобщенной георамки, геополитики, геоэкономики и, едва ли не в первую очередь, геокультуры.
   У нас есть шанс рискнуть и построить достаточно сложные, практически неисполнимые вещи: предложить матрицу российских стратегий, выстроить новые модели личной и социальной безопасности, прописать политическую историю целого региона… то есть сыграть Мировую– или, если угодно, Великую-Шахматную партию со знанием дебютов, теории эндшпиля и основной массы образцовых партий. Четко помня, что в «игре как в жизни, только чуть реалистичнее».
 
   Николай Ютанов

Самоучитель игры на мировой шахматной доске

   Посвящается сегодняшней России и моим мечтам о ее грядущем.

Благодарности

   «Самоучитель игры на мировой шахматной доске» представляет собой итог моей работы ведущим редактором серии «Военно-историческая библиотека» в санкт-петербургском издательстве «Terra Fantastica» и аналитиком портала www.future-designing.ru исследовательской группы «Конструирование Будущего».
   При создании этой книги мне помогало очень много людей. Некоторые из них указаны в тексте как соавторы отдельных глав и разделов, некоторым принадлежат мысли, идеи, точные формулировки. Кому-то я глубоко признателен за внимание и терпение, с которым они выслушивали мои вопросы и комментировали мои гипотезы.
   Прежде всего, я хочу выразить глубокую благодарность исследовательским группам «Конструирование Будущего» (руководитель Н. Ютанов), «Имперский генеральный штаб» (руководитель Ф. Дельгядо) и «Санкт-Петербургская школа сценирования» (руководитель Е. Переслегина), сотрудники которых оказали мне неоценимую помощь на всех стадиях работы над «Самоучителем…»
   Особую признательность я выражаю санкт-петербургскому издательству «Terra Fantastica», его руководителю Н. Ютанову, ведущему редактору Н. Краюшкиной, корректору Е. Шестаковой и техническому редактору М. Беляковой. Спасибо вам, друзья, за понимание и хладнокровие, которое вы проявили в борьбе с рукописью «Самоучителя…» И конечно, большая благодарность А. Поляхову, сменившему меня на посту редактора военно-исторической библиотеки.
   Многие страницы книги созданы в тесном взаимодействии с методологическим сообществом, в том числе по заказам Центра Стратегических Разработок «Северо-Запад» (руководитель Ю. Перелыгин), Центра Стратегических Исследований Поволжского Федерального Округа (руководитель С. Градировский), Центра Социального Партнерства «Открытый мир» (руководитель В, Зин), или в ходе организационно-деятельностных игр.
   Ценные замечания относительно геополитических и геоэкономических аспектов стратегии высказали мне П. Щедровицкий, А. Неклесса, В. Глазычев, П. Малиновский, М. Кутузов.
   Проблемы транспортной связности разрабатывались мною в тесном сотрудничестве с С. Боровиковым, Р. Исмаиловым и А. Собяниным.
   За метафоры региональных постиндустриальных проектов я благодарен писателю А. Столярову, игромастеру В. Макарову, методологу А. Желтову.
   Не только эта книга, но и статьи, положенные в ее основу, никогда не были бы написаны, если бы не постоянная поддержка и заинтересованность моей жены – Елены Переслегиной. Ей книга обязана появлением в геополитических расчетах психологической (личностной) составляющей.
   Наконец, особую благодарность я приношу известному американскому политологу 3. Бжезинскому, работа которого «Великая шахматная доска» побудила меня к написанию «Самоучителя».
   Понятно, что никто из перечисленных здесь лиц не отвечает за мои ошибки или недоработки, равно как и за высказанные в книге гипотезы. «Самоучитель игры на мировой шахматной доске» написан с вполне определенной политической и социокультурной позиции.

Введение

   Массовое самоопределение людей в некоторой рамке, которую они признают как реальность, актуализует эту реальность.
П. Г. Щедровицкий


   Вы сделали этот ход на ничью?
   Нет.
   Значит, вы сделали ход на выигрыш?
   М-м… Отчасти.
   Быть может, вы сделали ход на проигрыш?!
   Я сделал ход, который отвечает требованиям позиции.
Д. Бронштейн. Международный турнир гроссмейстеров


   …тот, кто умеет вести войну, покоряет чужую армию, не сражаясь; берет чужие крепости, не осаждая; сокрушает чужое государство, не держа свое войско долго. Он обязательно сохраняет все в целости и этим оспаривает власть в Поднебесной. Поэтому и можно, не притупляя оружия, иметь выгоду, это и есть правило стратегического нападения.
Сунь-цзы

   Всем, кто оказался на задворках великих империй или только что осознал свой потенциал, хочется верить, что на геополитической карте мира еще не закончена игра свободных сил, вольных стратегий и авантюр. И действительно, мир, привычно поделенный на государства, осваивает новую натурализацию – получение гражданства у информационно-территориальной системы «Геоэкономика». Впишусь? Не впишусь? Некоторые страны и народы оказываются иммигрантами, и не все – на равных условиях. Другие уже обжились, создали свои конклавы и снисходительно, а то и враждебно взирают на вновь прибывших или заявивших о себе. Чтобы интеграция в сложную структуру прошла успешно, необходимо знать ее законы. Описанием законов нарождающихся структур всегда занимались философы. Среди нашумевших теоретиков наиболее заметны иностранцы Ф. Фукуяма и С. Хатингтон, оставившие России место на периферии Новой истории и географии. Но может быть: «Не так все это было, совсем не так!»
   От Н. Данилевского, задавшего основное развитие геополитики, А. Мэхена, теоретически обосновавшего в ее терминах необходимость создания ВМС США, Теодора Рузвельта, претворившего в жизнь новую – активно-наступательную – форму «доктрины Монро», до работы Р. Челлена, оформившего «географическую стратегию» как науку, прошло совсем немного времени. Сейчас мы утверждаем, что в эти годы, предшествовавшие Первой Мировой войне, происходило переформатирование капитализма. Именно тогда индустриализм стал самодовлеющей ценностью, что сопровождалось развитием демократии как основы его правления и процветания.
   После 1960-х годов геополитика – новая и даже в некоторой степени трансцендентная теория – соперничает с геополитикой – прагматичной социальной практикой. А. Шлезингер и Г. Киссинджер, З. Бжезинский заложили концептуальную основу работ новой американской школы. Но «культурно-исторические типы» россиянина Н. Данилевского [Данилевский, 2003] и модель взаимодействия цивилизаций, разработанная англичанином А. Тойнби, на которые опирается доктрина С. Хантингтона [Хантингтон, 2003], не предполагали превращение геопланетарной карты[2] в американский «Мидгард», расчерченный под ролевую игру «Белые против всех всегда выигрывают».
   В предлагаемой вашему вниманию книге дан подробный системный анализ современных геополитических реалий на Карте Миpa. Рассмотрены основные понятия геополитики, в том числе в недавно разработанных формализмах «идентичностей» и «антропотоков». На основе анализа соотношения геополитики и географии вниманию читателя предлагается модель этнокультурных плит и механизмов их движения.
   Дано также изложение основных законов геоистории, рассказано о фундаментальных транспортной и демографической геополитических теоремах, предложено краткое описание создающихся в наши дни глобальных цивилизационных проектов.
   Когда удастся построить единую понятийную систему, в рамках которой возможно одновременное исследование географической, экономической, антропологической, конфессиональной, семантической динамики межнациональных и международных конфликтов, возникнет реальная надежда создать новую область знания и равную ей международную практику взаимодействия Земли/Геи с единым человечеством. Мировой шахматный чемпионат пока не назвал победителя, а, значит, им будет тот, кто сумеет выйти за предел привычной доски и, может быть, ему придется составить новые правила этой цивилизационной игры.

Часть I
Доска и фигуры

   То, что вчера было достоянием немногих и представляло собой тщательно охраняемое государственное «know-how», должно сегодня стать общественной практикой. Только тогда элиты получат стимул для нового продвижения в неизвестное.
   Эта истина относится к политике в той же мере, в которой она относится к науке, искусству или промышленности.

Глава 1
Земной шар глазами геополитика

Предмет геополитики

   Как и всякое сложное понятие, термин «геополитика» имеет достаточно размытый семантический спектр[3]. Р. Челлен, один из создателей этой дисциплины и автор самого термина, предложил во время Первой Мировой войны учение о государстве, как о стремящемся к расширению квазиорганизме, для которого роль биологических законов играют географические императивы, трактовал геополитику как позитивистскую науку. Для А. Мэхена она была скорее философией истории и во вторую очередь инструментом, позволяющим посредством далеко не очевидных аналогий убедить «сильных мира сего» в необходимости создания мощных американских военно-морских сил. Его работы сыграли значительную роль в формировании политической доктрины Теодора Рузвельта, столь блистательно осуществленной другим великим Рузвельтом – Франклином, и послужили поводом, если не причиной постройки знаменитого «белого флота».
   К. Хаусхофер внес в геополитику трансцендентную составляющую и в значительной степени скомпрометировал изобретенную Р. Челленом научную дисциплину. Необходимо учитывать, однако, что перед К. Хаусхофером стояла сложная и едва ли разрешимая в научной парадигме задача: построить действенную философию, пригодную для возрождения германской нации и германского государства. Ему приходилось рассматривать геополитику в деятельном залоге, и трудно отрицать, что он добился значительных результатов, хотя и весьма неоднозначных этически[4].
   Во Второй Мировой войне лишь США могли позволить себе роскошь геополитического планирования. Этому способствовала не только географическая удаленность страны от основных очагов конфликта, но и стратегическая беспомощность остальных субъектов войны, прежде всего Германии (см. далее).
   В начале 1960-х годов Соединенные Штаты оказались перед необходимостью подвести окончательные итоги Второй Мировой войны и оценить результативность послевоенной системы экономико-политического регулирования, известной как «план Маршалла». Требовалось также наметить основные контуры стратегии США в развернувшемся противоборстве с СССР, поскольку апокалипсическая «Доктрина гарантированного взаимного уничтожения», принятая правительством Д. Эйзенхауэра, не имела никакого позитивного содержания.
   Именно в этот период формируется американская геополитическая школа; к концу десятилетия обретут власть и влияние такие ее представители, как А. Шлезингер и Г. Киссинджер, несколько позднее – 3. Бжезинский. Американская школа прославила геополитику, но она же и профанировала ее, сначала редуцировав философское учение до научной дисциплины, а затем низведя науку к статусу политической доктрины. Весьма ярко это проявилось в нашумевших работах С. Хантингтона.
   Теоретической базой построений С. Хантингтона является концепция «культурно-исторических типов», предложенная Н. Данилевским, и модель взаимодействия цивилизаций, разработанная А. Тойнби [Тойнби, 1995]. Однако ни Н. Данилевскому, ни А. Тойнби, ни даже К. Хаусхоферу не пришло бы в голову проводить границы между цивилизациями, сообразуясь с сиюминутной политической конъюнктурой.
   Во всяком случае, американская школа придала термину «геополитика» технологическое, а может быть, и политтехнологическое измерение.
   В этой же парадигме, но столетием раньше, когда этого термина не существовало даже в проекте, работали специалисты российского и германского генеральных штабов. Для Д. Милютина и А. Снесарева, для старшего X. Мольтке и А. Шлиффена геополитика была военной статистикой, то есть синтезом физической и экономической географии. Достойно сожаления, но с конца 1920-х годов военные геополитические исследования оказались – по различным причинам – свернутыми, хотя в «Меморандуме Л. Бека»[5], например, можно проследить известное влияние «географической школы».
   Современные источники рассматривают геополитику как науку, предметом исследования которой является взаимодействие и взаимное соотношение географических пространств, а основным методом – системный анализ пространственного положения географических факторов [Морозов, http:// slavmir.ruweb.info]. Такое определение, однако, избыточно конкретно, тем более что география, будучи традиционным школьным предметом, воспринимается, как правило, достаточно узко.
   В этой книге мы будем понимать под геополитикой триединство науки, технологии, порожденной этой наукой, и трансценденции, обусловливающей эту науку. С сугубо формальной точки зрения геополитика изучает (трактует) физико-географическую, экономико-географическую, расово-антропологическую, культурно-конфессиональную, семантическую и, наконец, цивилизационную обусловленность динамики международных отношений, мировой торговли, глобальной онтологии человечества.
   Практически же геополитика – это теория позиционной игры на мировой шахматной доске.
   Понимая геополитику как превращенную (деятельную) форму географии, мы приходим к необходимости рассмотреть под этим углом зрения мировую шахматную доску, выделив ее центральные поля, вертикали, горизонтали, диагонали, обозначив априори сильные пункты «позиции» и ее потенциальные слабости.
   Сразу же отметим, что современное прочтение дискурса геополитики подразумевает исследование не только географических, но и любых иных пространственных отношений. Во второй половине XX столетия коммуникативные линии начали отрываться от поверхности земного шара, проникая в околоземный космос и виртуальные миры. Современная геополитика опирается на представление об обобщенной географии, как об описании Земли вместе с присоединенными ею пространствами. Необходимо вместе с тем учитывать, что виртуальность текущих цивилизаций все еще пренебрежимо мала по сравнению с их материальностью, поэтому традиционные географические императивы сохраняют ведущую роль в системе геополитических обусловленностей.

Океаны и материки

   Первый же взгляд на глобус позволяет определить важнейшую геополитическую константу, а именно соотношение воды и суши на земном шаре (см. карту 1). В том обстоятельстве, что 70,8% поверхности нашей планеты занимает океан, уже заключается «влияние морской силы на историю». Априори, то есть при прочих равных, стратегия, оперирующая морем, будет эффективнее сухопутной в 2,4 раза[6].
   Преимущество владения морем может быть реализовано в сугубо экономической области, иначе говоря, на мировой шахматной доске оно простыми способами превращается в материал. Английский пират эпохи Елизаветы I Рели писал: «Тот, кто владеет морем, владеет мировой торговлей. А кто владеет мировой торговлей, владеет богатствами земли и ею самой». Иначе говоря, держава, преобладающая на море, всегда может вынудить своего континентального противника сражаться против ресурсов всего мира. Это было убедительно продемонстрировано Франции при Людовике XIV и Наполеоне, Германии при Вильгельме II и Гитлере, России при Николае I, Советскому Союзу в годы «холодной войны».
   Господство на море есть также важнейшая форма преимущества в пространстве. Почти всегда сторона, владеющая морем, может построить коммуникационные линии под ту или иную конкретную тактическую задачу, обеспечив развертывание и снабжение войск в любой области любого театра военных действий (а при необходимости – быструю эвакуацию этих войск).
   Наконец, господство на море позволяет выигрывать любое количество темпов в счетной игре. В эпоху парусного флота это преимущество было разительным: при легком бризе суточный пробег транспортного корабля составлял более 300 километров, тогда как дневной переход сухопутной армии редко превышал 30 километров. Изобретение железных дорог изменило ситуацию, но не кардинально[7].
   С геополитической точки зрения особое значение имеют водные пространства, разделяющие/соединяющие наиболее развитые в экономическом и военном отношении страны.
   Исторически первым таким пространством было Средиземное море. Даже сегодня его геополитическое значение соответствует центральным полям обычной шахматной доски: исход Первой и Второй мировых войн в значительной мере был предопределен преобладанием союзников в центре.
   В течение трех тысячелетий борьбы за Средиземное море ценность отдельных его пунктов менялась в зависимости от уровня развития техники, но неизменно особое оперативное напряжение возникало вокруг четырех критических областей: Гибралтарского пролива, Суэцкого перешейка, Туниса (Карфагена) и, наконец, острова Сицилия, оперативного центра региона[8].
 
   Карта 1. Геополитическая карта мира
 
   В эпоху Реформации резко возросло значение Северного моря и соответствующей группы проливов: Большой и Малый Бельт, Тэ-Хол, Пентленд-Ферт, Ла-Манш. В течение четырех столетий после разгрома «непобедимой армады» Англии удавалось удерживать эти жизненно важные для нее ключевые позиции. В этот период геополитические ориентиры Великобритании были очень просты:
   • безусловное господство в Северном море;
   • оспаривание контроля над Средиземным морем у любой континентальной державы (для чего в обязательном порядке сохранять за собой Гибралтар, а после 1869 года и Суэц);
   • развитие колониальной системы и мировой океанской торговли.
   Последнее привело к тому, что с начала XIX века статус «средиземного моря» переходит к Атлантическому океану, ставшему столетием позже главной оперативной магистралью мировой шахматной доски, ее открытой вертикалью.
   Поскольку борьба за Атлантику развернулась уже в эпоху пара и электричества, особую ценность обрели крупные порты (прежде всего Лондон и Нью-Йорк), что отнюдь не обесценило «критические» острова и островные группы: Исландию, Вест-Индию и Азоры[9].
   Бурное развитие стран Азиатско-Тихоокеанского региона и перенос «камбийной» зоны экономики США с Восточного на Западное побережье страны обусловливают ожесточенную борьбу за Тихий океан, оказавшийся последним «Средиземноморьем» индустриальной цивилизации. В связи с огромными размерами этого океана и слабой заселенностью его территорий эта борьба далеко еще не закончена, и соответствующая вертикаль мировой шахматной доски остается в лучшем случае полуоткрытой[10]. И, конечно, почти полностью геополитически закрыты, невзирая на современные ледоколы и атомный подводный флот, покрытые льдом полярные моря.
   Если Океан представляет собой мировое пространство коммуникации, то производство, в том числе демографическое, носит почти исключительно континентальный характер. Геополитический потенциал (материал) лишь перераспределяется на морских просторах. Создается он на материках.
   Геополитический чертеж земного шара несколько отличается от географической карты.
   Прежде всего Антарктида, где пока нет ни постоянного населения, ни промышленности, на этом чертеже вообще отсутствует. Это в значительной степени относится и к Африке. Далее, граница между Азией и Австралией проходит не по побережью Зеленого континента и даже не по зоогеографической линии Уоллеса. Сложнейшее переплетение островов и морей в районе Зондского и Соломонова архипелагов издавна выделяется геополитиками в самостоятельную геополитическую общность – Австралазию. Несколько неожиданным может показаться то обстоятельство, что к Австралазии следует отнести также Малаккский полуостров и сопровождающие его островные дуги, а также северное побережье самой Австралии. Заметим в этой связи, что Тихоокеанская война 1941—1945 гг. включила в свою орбиту всю Австралазию и совершенно не коснулась Австралийского материка: геополитические границы охраняются значительно лучше, нежели государственные.
   Обе Америки – Северная и Южная – объединяются в единый суперконтинент, в границы которого попадают также Огненная Земля и острова Канадского архипелага.
   Исландия и острова Вест-Индии (Багамы, Бермуды, Большие и Малые Антильские острова, Ямайка), географически и геологически, несомненно, принадлежащие к американскому суперконтиненту, образуют геополитическую структуру, которую по аналогии с Австралазией можно назвать Еврамерикой. Близость Еврамерики к американскому материку предопределяет ее роль в будущей системе мировых противоречий.
   Американский континент с геополитической точки зрения совершенно однороден, и выделение С. Хантингтоном латиноамериканских государств в отдельную структуру вызывает удивление. Единство обеих Америк было понято в самом начале XIX столетия; это обстоятельство было положено в основу известной «доктрины Монро», неизменно – вплоть до наших дней – контролирующей внешнюю и внутреннюю политику США.
   Взаимодействие американского суперконтинента и Атлантического океана определило геополитическую роль США – ладьи на мировой шахматной доске. На протяжении всей истории страны в ее стратегии переплетались две линии: меридиональная – обеспечение избыточного контроля над материком и замыкание в его границах, и широтная – экспансия американских товаров и смыслов в Европу и в Азиатско-Тихоокеанский регион.
   Сложнее всего обстоит дело с Евроазиатским суперконтинентом, распадающимся на несколько геополитических блоков, которые местами накладываются друг на друга, а иногда разделены стратегическими «пустошами».
   Наиболее устойчивой сущностью Евразии является длящийся «из вечности в вечность» Китай. Вне всякой зависимости от того, в руках какого государства находится цивилиза-ционный приоритет (Монголии, Маньчжурии, Японии, России, Поднебесной Империи, США), именно территория Китая структурирует важнейший Азиатско-Тихоокеанский регион (АТР). Зона влияния АТР включает в себя Алеутские острова, Аляску (которая в некоторых историко-стратегических вариантах оказывается «Русской Америкой»), Филиппинские острова, Вьетнам и Таиланд.
   Следующим блоком является Индийский субконтинент, включающий также остров Цейлон (Шри-Ланка). Сегодня, как и во время Второй Мировой войны, территория Бангладеш, Бирмы, Лаоса и Камбоджи представляет собой геополитическую «пустыню», непригодную для развертывания крупных операций – неважно, военных или инвестиционных.
   При всей важности Европейского субконтинента, а он представляет собой расширенный центр мировой шахматной доски, вопрос о его геополитических границах далеко не очевиден. Так, неясно, следует ли понимать Ирландию как часть Европы, или она должна – вместе с Фарерскими островами и Исландией – быть отнесена к Еврамерике? Рассматривая в качестве «протоевропы» территорию Римской Республики, мы приходим к выводу, что вся Северная Африка: Египет, Ливия, Тунис, Марокко, – должна быть отнесена к Европе[11]. Что же касается восточной границы Европы, то эта проблема уже столетиями обсуждается публицистами и политиками. Сегодня с легкой руки С. Хантингтона принято проводить ее по линии раздела между восточным и западным христианством, то есть по границе Польши [Хантингтон, 2003].
   Заметим здесь, что, во-первых, непонятно какая именно граница (и какой именно Польши) имеется в виду. Во-вторых, расхождения между католицизмом и православием носят в основном догматический характер, то есть они касаются прежде всего ритуальной стороны христианства. Соответственно они намного менее существенны, нежели этическая пропасть между католичеством и протестантизмом. Наконец, в-третьих, с геополитической точки зрения конфессиональные «разломы» вторичны по отношению к географическим.
   Естественным геополитическим барьером, замыкающим с востока европейский субконтинент, является линия Западная Двина—Днепр, стратегическое значение которой проявилось во всех войнах между Россией и европейскими государствами. Необходимо, однако, иметь в виду, что территория между меридианами Днепра и Одера прорезана крупными реками (Висла, Сан, Неман) и труднопроходимой горной системой Карпатских гор. Иными словами, она представляет собой типичный «слабый пункт», владение которым может оспариваться. Здесь русский и европейский субконтиненты накладываются друг на друга, и, подобно тому как граница столкновения литосферных плит обозначена землетрясениями и вулканическими извержениями, зона взаимодействия геополитических субконтинентов отличается крайней нестабильностью. Здесь появляются и исчезают не только государства, но и сами народы.
   Русский субконтинент продолжается на восток вплоть до Уральских гор и далее. Где-то между долинами Оби и Енисея он переходит в пустошь, простирающуюся до побережья Тихого океана. Вопрос о естественной восточной границе Руси весьма важен с исторической и этнографической точек зрения, но не представляет никакого политического интереса.
   Район генезиса исламской цивилизации, включающий Аравийский полуостров, Малую Азию, Переднюю Азию, Иранское нагорье, а также Сомали и Судан, является самостоятельной геополитической структурой – Афразией. В настоящее время Афразия не только достигла своих естественных границ (Инд, Нил, Южное побережье Черного, Каспийского, Мраморного морей), но и проникла на территорию геополитической Европы, закрепившись в зоне Проливов и установив контроль над Северной Африкой.
   Наконец, уже в наши дни формируется как геополитическая общность Центральноазиатский субконтинент, включающий район Памира, территорию Афганистана и так называемые «прикаспийские страны». Вполне понятно, что эта зона разлома и ее непосредственное окружение обречено стать в первой половине XXI столетия полем политических и военных конфликтов.
   Завершая наш беглый обзор мировой геополитической карты, заметим, что при всей неоднородности Евроазиатского суперконтинента его объединение вполне возможно. В этом случае совокупный потенциал Евразии значительно превысит возможности обеих Америк, поэтому в интересах США любыми средствами воспрепятствовать такому повороту событий[12].

Климат

   В рамках геополитического подхода нас будут интересовать только глобальные климатические факторы, смещающие границы субконтинентов и тем провоцирующие экспансию в форме торговли или войны. Таких факторов всего два. Это режим Гольфстрима, в свою очередь обусловленный океанскими регрессиями и трансгрессиями, то есть температурной динамикой современного межледниковья, и режим центрально-азиатского антициклона[13]. Ни тот ни другой не поддается управлению со стороны человека.
   Историю глобальных изменений погоды в Европе за последнюю тысячу лет мы можем уверенно проследить, выделив климатический оптимум (IX—XIII века) и малый ледниковыйпериод (конец XVI – начало XIX века)[14]. Резкое потепление, сделавшие Гренландию зеленым островом и превратившее побережье Ньюфаундленда в Винланд, сопровождалось экспансией викингов на севере Европы и монгольскими завоеваниями по всему Евроазиатскому суперконтиненту. К той же эпохе относится столь ключевой момент истории, как Крестовые походы, что вряд ли случайно.
   Малый ледниковый период характеризуется снижением численности населения европейского субконтинента (по другим геополитическим регионам нет надежной статистики) и внутренней политической нестабильностью, сменой парадигм духовной и социальной жизни.
   В настоящее время повсеместно предсказывается глобальное потепление, но представляется, что основания для такого прогноза недостаточны[15]. Попытки экстраполировать средне-длительные (порядка сотен лет) климатические кривые приводят к неоднозначным результатам. Похоже, что на рубеже II и III тысячелетий н. э. климат находится в неустойчивом равновесии и может измениться как в ту, так и в другую сторону.
   Представляет значительный геополитический интерес современное поведение азиатского антициклона. В течение последних лет над Центральной Азией, Индией и Индийским океаном возникло так называемое «бурое облако» – двухкилометровый слой, состоящий из продуктов сгорания.
   «Бурое облако» снижает количество солнечной энергии, достигающей земной поверхности, на 10-15%, одновременно перегревая нижние слои атмосферы. В результате цент-ральноазиатский антициклон расширился, что привело к перманентным засухам в Афганистане, Пакистане, на севере Индии. Напротив, окраины Евроазиатского суперконтинента (Западная Европа, Китай, южная Индия и Бангладеш) подверглись крупнейшему за последние сто пятьдесят лет наводнению.
   Если новые очертания центральноазиатского антициклона обретут стабильность (что представляется весьма вероятным), подобная карта погоды – засуха в центре Евразии и летний сезон дождей на ее периферии, – будет повторяться из года в год.
   Понятно, что такое глобальное изменение погоды, даже если оно не будет сопровождаться общим потеплением или похолоданием, приведет к изменению равновесия между геополитическими структурами. Это вновь заставляет нас предсказать затяжной вооруженный конфликт в Центральной Азии, где сталкиваются интересы ряда крупных игроков на мировой шахматной доске.

Народы и государства

   Следующим важным элементом геополитического планирования являются этносы, рассматриваемые как источник демографического ресурса. Вслед за Л. Гумилевым современная геополитика характеризует этнические группы их пассионарностью [Гумилев, 1993]. На данном уровне исследования учитывается также общая численность населения и его плотность, половозрастная структура населения, знак и величина прироста, средневзвешенный уровень образованности.
   Существование этносов структурируется национальными государствами, большинство из которых, однако, не являются субъектами геополитического планирования. Вообще говоря, современная геополитика принимает положение теории глобализации, согласно которому на смену политэкономии стран приходит интегральная политэкономия макрорегионов.
   Игроками на мировой шахматной доске являются только Империи – государства, для которых выполняются следующие условия:
   • есть осознанная и отрефлектированная населением/или элитами ассоциированность с одной из самостоятельных геополитических структур («Америка для американцев»);
   • существует один или несколько этносов, соотносящих себя с данным государством;
   • хотя бы одним из этих этносов проявлена пассионарность в форме господствующей идеологии;
   • у государства наличествует определенное место в мировой системе разделения труда;
   • государство смогло сформировать собственную уникальную цивилизационную миссию, иными словами, оно способно ответить на вопрос, зачем оно существует?
   Из национальных государств такими обобщенными Империями являются сегодня только Соединенные Штаты Америки, Япония и Китай. Заметим, играй мы на карте двадцатого столетия – игроком был бы Советский Союз, а на карте девятнадцатого – Великобритания. Региональные объединения также способны создавать имперские структуры, и не подлежит сомнению, что Европейский Союз должен рассматриваться как один из ведущих мировых игроков. Внесем в этот весьма привилегированный список также Россию, несмотря на ее крайне низкий экономический и политический статус в современном мире. Хотя бы по традиции: Россия имела все отличительные признаки Империи по крайней мере последние двести лет. Даже если сейчас она утратила некоторые из них (что неочевидно), она должна учитываться в среднесрочном геополитическом реестре[16].
   Весьма интересная ситуация сложилась в афразийском регионе. Ни одно из государств этой геополитической общности не имеет ни собственного места в мировом разделении труда, ни уникальной миссии. Но все вместе – страны Афразии обладают и тем и другим! Можно с уверенностью прогнозировать в этом регионе напряженную борьбу за субъектность, в ходе которой выделится сила (государство, группа стран либо социальная структура внегосударственного типа, например династия), способная возглавить регион, утилизировав его ресурсы под свои задачи. Одной из таких задач станет, несомненно, ассимиляция Центральноазиатского субконтинента.
   Недавнее решение ряда африканских лидеров о создании собственного Союза вряд ли приведет (по крайней мере, в рассматриваемой нами среднесрочной перспективе) к появлению нового мирового игрока. Весьма вероятно, однако, что изменится стратегический статус центральной и южной Африки, где возникнет новый геополитический субконтинент[17].

ПРИМЕРНЫЕ ПАРТИИ (1)

Русско-японская война
   Как известно, для понимания шахматной стратегии анализ сыгранных партий не менее важен, чем изучение теории. К геополитической игре это относится в не меньшей степени.
   Первым военным конфликтом, который мы рассмотрим с геополитической точки зрения, будет Русско-японская война 1904—1905 гг.
   Событийная фабула широко известна.
   Впервые Россия обратила внимание на Тихий океан в конце XIX века. Очередная русско-турецкая война завершилась вмешательством Великобритании и Германии, вследствие чего геополитическая цель – Проливы – была оттеснена в неопределенную перспективу. Стало очевидно, что Россия вновь «не вписалась» в европейский контекст и не в состоянии проводить в Европе сколько-нибудь конструктивную империалистическую политику.
   В этих условиях была предложена новая и весьма перспективная стратегия – переориентировать военные, политические и коммерческие интересы страны на Дальний Восток, создать крупнейший на Тихом океане флот, способный в этих отдаленных водах соперничать с британским, и переформатировать в свою пользу тихоокеанскую систему международной торговли.
   Новый план подразумевал, что Россия отказывается от своей сугубо континентальной ориентации: она строит коммерческий и военный флот, развивает у себя не «юнкерский», а «грюндерский» капитализм.
   Тихоокеанский стратегический замысел вызревал при Александре III, но реализовать его попытались уже при следующем императоре. По итогам японо-китайской войны 1894—1895 гг. Россия получила в аренду Ляодунский полуостров с незамерзающими портами Порт-Артуром и Дальним. Опираясь на Петропавловск, Владивосток и Порт-Артур. Империя начала реализацию своей дальневосточной стратегии.
   Со своей стороны Япония восприняла итоги победоносной войны с Китаем как подтверждение принятого курса, предусматривающего превращение страны в сильнейшую в военном и экономическом отношении державу Восточной Азии. Пользуясь преимуществами союза с Великобританией, Япония приступила к созданию крупного военно-морского флота.
   Уже к рубежу столетий Русско-японская война стала неизбежной: в ней были заинтересованы обе стороны. Для России цепь Японских островов закрывала стране выход в океан, причем русский военный флот попадал в тесную блокаду в Порт-Артуре. Развитие тихоокеанской стратегии Николая II подразумевало Японию, слабую как в промышленном, так и в военно-морском отношении, а в идеале – Японию, зависимую от России (по китайскому образцу).
   Но для Японии наличие русского флота в Порт-Артуре, русских войск в Дальяне, русского капитала в Чемульпо было совершенно нетерпимым. Россия прямо и непосредственно препятствовала японской экспансии в Китай и Корею, что было продемонстрировано при заключении Симоносекского мирного договора. Но косвенно Россия закрывала для Японии и возможность развития на юг – в сторону Филиппинских островов. Япония не могла пойти на серьезные изменения в дислокации флота, пока оставалась опасность со стороны военно-морских сил России.
   К началу XX столетия Японское и Желтое моря приобрели статус «текущего Средиземноморья»: они соединяли/разделяли две готовящиеся к схватке Империи. Господство на море было поводом к войне, причиной войны и ее ключевой проблемой.
   Обе стороны поспешно наращивали силы на Тихоокеанском ТВД. И на этой стадии, то есть еще до начала войны, Россия допустила решающую ошибку: по финансовым соображениям ее кораблестроительная программа отставала от японской более чем на год[18].
   Таким образом, Россия не ждала войны в 1904 г., предполагая отодвинуть ее на вторую половину 1905 г., если понадобится – дипломатическими способами. Японии было необходимо начать, а по возможности и закончить войну в узком временном коридоре: между концом 1903 года, когда вступали в строй последние корабли текущей судостроительной программы, и началом 1905 г., когда русский Тихоокеанский флот должен был получить значительное пополнение из Балтийского моря[19]. Такая ситуация предопределяла весь план боевых действий на море: внезапный удар по стоящим на рейде русским кораблям (формируется начало войны, а русский флот связывается проблемой покалеченных, а то и потопленных кораблей), затем блокада русской Порт-Артурской эскадры и перевозка экспедиционного корпуса на материк.
   Планы на суше целиком определялись обстановкой на море. Поскольку предполагалось, что русский флот не сможет покинуть Порт-Артур, крепость должна была притянуть к себе и русские, и японские войска. Понятно, что при господстве японцев на море (хотя бы локальном) Ляодунская группировка русских войск подвергалась полной блокаде. Менее очевидно, что почти в той же степени блокировалась и осадная армия генерала Ноги: до уничтожения русского флота переброска войск из ее состава не представлялась возможной.
   Освободить Порт-Артур можно будет только извне. Для этого русское командование сосредоточит в Маньчжурии армию Куропаткина, поставив ей задачу наступать в направлении Ляодунского полуострова. Вернуть России господство на море должна будет эскадра Балтийского моря, которую русским придется создавать в военное время из еще не достроенных новых броненосцев. Японцы преградят Куропаткину путь армией Ойямы, что же касается ситуации на море, то для них будет жизненно важно покончить с крепостью и 1-й Тихоокеанской эскадрой до прихода второй.
   Содержание войны, таким образом, образует борьба за крепость Порт-Артур, а ее исход определяется тем, смогут ли японцы действовать достаточно быстро.
   В целом этот предварительный расчет оправдался.
   В целях более надежного выключения Артурской эскадры из войны, Того предпринял ряд неудачных попыток закрыть выход из гавани путем затопления на фарватере брандеров (11 февраля, 14 марта и 20 апреля).
   Наряду с чисто блокадными действиями, обе стороны прикладывают усилия к активному минированию вод, окружающих Порт-Артур. Минная война активизируется с марта 1904 г. (гибель броненосца «Петропавловск», повреждение броненосца «Победа»). 15 мая минный заградитель «Амур» (под командованием капитана 2 ранга Ф. Иванова) поставил заграждение из 50 мин с расчетом пересечения вероятного курса блокирующего флота противника. 17 мая на этом заграждении подорвались броненосцы «Хатсузе» и «Ясима». «Хатсузе» погиб от детонации погребов, «Ясима» потерял ход и затонул на пути в Японию. В тот же день, прозванный «черным днем Японского флота», от столкновения с крейсером «Кассуга» затонул крейсер «Иосино».
 
   Единственная серьезная попытка прорвать блокаду была предпринята по приказу из Петербурга 11 августа 1904 г.[20] и привела к сражению в Желтом море. Бой этот, несмотря на нерешительность результата, представляет собой важнейший момент Русско-японской войны. Не потерявшая ни одного корабля русская эскадра оказалась принужденной к возвращению в Порт-Артур, что означало для нее бесславную гибель.
   Интересной, но недостаточной попыткой противопоставить геополитической стратегии японцев геоэкономический ответ были действия Владивостокского отряда крейсеров К. Иессена («Громобой», «Россия», «Рюрик», «Богатырь»). Хотя эти операции, нацеленные на борьбу с японской торговлей, проводились недостаточными силами и не привели к сколько-нибудь заметным успехам, реакция японского руководства была достаточно нервной. В результате эскадра Камимуры была отвлечена от своих непосредственных обязанностей и брошена на поиск русских крейсеров. Возможно, это повлияло на ход сражения в Желтом море, выигранного японцами в известной мере случайно[21].
   Камимура перехватил русскую эскадру в Корейском проливе, потопил крейсер «Рюрик» и нанес повреждения «России» и «Громобою». На этом действия против японской торговли практически прератились, и война вернулась на рельсы японского геополитического плана.
   Действия на Порт-Артурском направлении сводились к постепенному запиранию русской армии в крепости и затем осаде этой крепости. Решающим моментом был захват японцами горы Высокая, что дало возможность прицельной стрельбы 11-дюймовыми осадными орудиями по акватории военно-морской базы. В течение двух суток обстрел привел к гибели Порт-Артурской эскадры и капитуляции крепости, удержание которой лишалось всякого смысла[22].
   Оценивая в целом действия сторон под Порт-Артуром, приходится признать, что эта кампания производит тяжелое впечатление. Русские показали неспособность к сколько-нибудь осмысленным действиям в открытом поле и неумение согласовывать действия сухопутных и морских сил. Японцы проявили в организации штурма крепости крайнюю жестокость к собственным войскам и непонимание основного принципа военного искусства – принципа экономии сил. Добрых слов заслуживает лишь адмирал Того, который хотя и не безошибочно, но, по крайней мере, последовательно проводил в жизнь правильный блокадный план.
   Боевые действия в Маньчжурии представляют собой пример борьбы армии слабой, с армией безынициативной. Ойяма свою оборонительную по сути задачу (изоляция Ляодунского полуострова) решал строго наступательно, Куропаткин, грамотно обороняясь, отступал. После падения Порт-Артура действия сторон приобрели несколько безадресный характер и велись, скорее, по инерции. Громкое и кровопролитное сражение под Мукденом было с японской стороны типичной «битвой за мир» – попыткой убедить противника, что продолжение военных действий будет стоить ему очень дорого. В общем и целом это Ойяме удалось, хотя сражения в Маньчжурии и подтвердили старую фразу Тарраша: «Побеждает не тот, кто играет хорошо, а тот, кто играет лучше» [Тарраш, 2001].
   Тихоокеанская стратегия России была намного ближе к успеху, чем принято считать после ее катастрофического провала в 1904—1905 гг. Атакуя эскадру Старка в Порт-Артуре, Япония шла на страшный риск, и исход войны оставался неясным почти до самого конца, до Цусимы. Даже в 1905 году, после всех громких японских побед, после взятия Порт-Артура, положение Японии было стратегически проиграно. Армии Ойямы заняли Маньчжурию, и оказались перед перспективой тяжелых боев без какой-либо позитивной цели[23]. Коммуникации японцев висели в воздухе.
   Страна подошла к тяжелому финансовому кризису. В этих условиях поражение флота или даже сражение, закончившееся с неопределенным результатом, могло бы привести Японию к тотальному поражению. Адмирал Того заслужил вечную славу, вырвав при островах Цусима победу, сомасштабную Каннам или Аустерлицу.
   С чисто технической точки зрения победа Японии в войне была обусловлена последовательно осуществленной блокадой Порт-Артура. Успех блокады в первую очередь основывался не на дерзком набеге японских миноносцев на русские корабли, а на совсем негероическом создании временной передовой базы Флота на островах Элиот. Доведенная до конца блокада привела к последовательному уничтожению, как реальной боевой силы, 1-й Тихоокеанской эскадры и Владивостокского отряда крейсеров (хотя ни одно из этих соединений не было разбито в открытом бою) и создала принципиальную возможность дать бой Второй эскадре и разгромить ее.
   Русско-японская война оказала заметное влияние на расстановку сил в мире и тем предопределила характер многих политических процессов и военных столкновений.
   Для Японии победа в войне означала:
   • Превращение страны в великую державу европейского уровня развития.
   • Нарастание милитаристических тенденций в ее внутренней политике, милитаризацию экономики и потерю ею сбалансированности.
   • «Раздвоение» внешней политики между необходимостью предотвратить реванш с севера и потребностью развивать экспансию на юг и юго-запад. Внутри страны это противоречие нашло отражение в перманентном конфликте между Армией и Флотом.
   • Нарастание внутренней нестабильности и, как следствие, вмешательство военных в вопросы государственного управления.
   Для России поражение в войне означало:
   • Катастрофическое нарастание диссипативных процессов в обществе, что проявилось как первая русская революция. Хотя к 1907 г. революционные выступления и были подавлены, от полученного удара царизм уже не оправился.
   • Потерю страной позиции одной из крупнейших морских держав. Отказ от океанической стратегии и возврат к стратегии континентальной. Как следствие, сокращение международной торговли и ужесточение внутренней политики. Эти тенденции оказались долговременными и действовали еще в 80-х годах XX столетия. Весьма важным является вопрос: насколько они продолжают действовать сейчас, когда у России появился новый шанс реализовать тихоокеанскую стратегию развития?
   Геополитический баланс в мире существенно изменился. Россия потеряла практически все позиции в Тихоокеанском регионе. Это означало, что она вынуждена отказаться от восточного (юго-восточного) направления экспансии и вновь направить свое внимание на Европу, Ближний Восток и зону Проливов. Ввиду резкого ослабления морской мощи России и возврата ее политики на континентальные рельсы улучшились русско-английские отношения, в результате чего окончательно оформилась Антанта.
   Ослабление военной мощи России после неудачной войны временно сдвинуло баланс сил в Европе в пользу Центральных держав, что дало Австро-Венгрии возможность аннексировать Боснию и Герцеговину. Однако в целом Берлин и Вена более других проиграли от неудачного для России исхода Русско-японской войны. И не только из-за создания англо-франко-русского союза. Чувство стыда за бездарно проигранную войну привело к определенным позитивным переменам в российской армии и на флоте. Западные источники приуменьшают значение этих реформ, однако не подлежит сомнению, что на фронтах Первой Мировой войны русская армия действовала намного более умело, нежели в 1904—1905 гг. Командование войсками стало искусным и энергичным.
   Младший и средний офицерский состав активно использовали накопленный боевой опыт. Заметно улучшилась боевая подготовка, что особенно ярко проявилось в артиллерии.
   Япония, получив преобладание в Корее и прибрежном Китае, начала проявлять интерес к германской военно-морской базе Циндао. Это стало одной из причин вступления ее в Мировую войну на стороне противников Германии.
   Дальнейшая японская экспансия в Китай послужила причиной все более усиливающихся трений между ней и США.
   Получив опыт успешных действий на море (и убедившись воочию, что они могут быть прибыльными: японский флот лишь усилился за войну), Япония начала активное морское строительство, причем корабли, построенные на ее верфях, не уступали лучшим английским кораблям. К концу Первой Мировой войны Япония стала третьей морской державой мира.
   Это не могло не привести к охлаждению отношений с Великобританией. После Вашингтонской конференции, когда морской союз между державами был разорван, начинает формироваться глобальный тихоокеанский конфликт между США и Великобританией, с одной стороны, и Японией – с другой.
Цусимское сражение.
   Начнем анализ 23 мая, в день последней угольной погрузки на русской эскадре. В этот день адмиралу З. П. Рожественскому предстояло принять решение о маршруте прорыва во Владивосток.
   Обстановка с точки зрения Рожественского выглядела следующим образом:
   1. Целью операции является скорейшее прибытие эскадры во Владивосток.
   2. Потери эскадры должны быть сведены к минимуму.
   3. Личный состав эскадры после непрерывного семимесячного похода в условиях «приближенных к боевым» находится в состоянии крайнего утомления. Корабли требуют ремонта.
   4. Боевая подготовка эскадры недостаточна.
   5. Русская эскадра превосходит эскадру противника по числу броненосцев. Общее количество кораблей в боевой линии одинаково.
   6. Русская эскадра значительно уступает неприятельской по легким силам.
   Вывод: бой с японским флотом нежелателен, если же такой бой неизбежен, лучше принять его как можно дальше от японских военно-морских баз, чтобы лишить противника возможности использовать резерв, а также явное преимущество во вспомогательных силах флота.
   Отсюда следует, что эскадра должна обойти Японию с востока и прорываться во Владивосток Курильскими проливами, либо – в крайнем случае – Лаперузовым проливом. Даже маршрут через Сангарский пролив приходится признать неприемлемым. Вариант же с Корейским проливом вообще не подлежит рассмотрению.
   Тем не менее Рожественский выбрал именно его, и мы вправе диагностировать это решение как решающую ошибку. Хотя, если было принято именно такое решение, наверное, на это были какие-то основания? Прежде чем искать их, однако, следует рассмотреть оперативную обстановку с точки зрения адмирала Того:
   • После всех одержанных побед, после взятия Порт-Артура и уничтожения 1-й Тихоокеанской эскадры положение Японии не может считаться прочным.
   • Возможности Империи продолжать войну практически исчерпаны. Соответственно основной целью всех операций, как проводимых Армией, так и организуемых Флотом, должно быть заключение мира. Можно высказать и более сильную форму этого утверждения: Империи, если она хочет существовать и дальше, необходимо любой ценой заключить победоносный мир. Именно так: любой ценой – победоносный.
   Давно посеянные семена соперничества между Армией и Флотом, четко осознаваемая Того приоритетность скорейшего развития Флота для Островной Империи, все это приводит его к мысли, что решающий вклад в достижение этого победоносного мира должен внести Флот.
   Следовательно, Флот должен одержать над 2-й Тихоокеанской эскадрой победу. Победу настолько громкую, чтобы Россия под действием психологического шока немедленно пошла на мирные переговоры. Победу настолько впечатляющую, чтобы у высшего руководства страны не осталось никаких сомнений в решающем вкладе Флота в выигранную войну.
   Итак, первый вывод, не вполне согласующийся с классическим описанием Русско-японской войны на море: Рожественского вполне устраивала ничья, Того была нужна только победа.
   Опыт борьбы с 1-й Тихоокеанской эскадрой не давал Того никаких оснований считать боевую подготовку русских моряков недостаточной. Авторитет Рожественского как артиллериста был в военно-морских кругах достаточно высок. Что касается разочаровывающих результатов стрельб 2-й эскадры у Мадагаскара, то сомнительно, чтобы Того вообще знал об этом. (А если и знал, должен был считать эти сведения дезинформацией.)
   Русская артиллерия всегда вызывала уважение противников: русские бронебойные снаряды справедливо считались лучшими в мире. О «высокой влажности пироксилина» на кораблях Рожественского Того, понятно, не знал (да у нас и сейчас нет ни малейших оснований считать, что процент неразорвавшихся русских бронебойных снарядов в Цусимском бою был аномально высок).
   Иными словами, Того следовало спланировать победоносный бой против эскадры, которая по своим боевым возможностям была сравнима с его флотом.
   Решительная победа в такой ситуации возможна, если удастся использовать все свои боевые возможности и не дать противнику сделать этого. Поэтому крайне желательно навязать бой противнику до прихода 2-й эскадры во Владивосток.
   Возможные действия: а) сконцентрировать эскадру в месте вероятного появления противника, б) разбить эскадру на боевые отряды, преградив все возможные пути к Владивостоку, в) сконцентрировать эскадру в «центре позиции», с помощью вспомогательных судов и судов-разведчиков вскрыть маршрут движения русских и перехватить их. Второй вариант не профессионален и не подлежит рассмотрению. Третий на самом деле нереален.
   Май на Тихоокеанском побережье Японии отличается неустойчивой погодой с дождями и туманами. Надежды, что вспомогательные суда в таких условиях своевременно найдут противника (причем главные силы, а не какой-нибудь «Урал», усиленно прикидывающийся целой эскадрой), немного. Разница в ходе – 5 узлов – существенна в эскадренном сражении, но для перехвата ее могло и не хватить и, скорее всего, не хватило бы.
   Во всяком случае, на этот вариант, столь соблазнительный для подавляющего большинства флотоводцев, Того не пошел. Осталась схема а) – изначально сконцентрировать Флот там, где пойдет противник. И молиться, чтобы он пошел именно там.
   Где? Сангарский, Лаперузов, Курильские проливы – примерно равновероятны (с точки зрения Того). Но «ловить» корабли там очень неудобно – прежде всего, исходя из погодных условий, и, во-вторых, потому, что из-за тех же погодных условий в операции может принять участие только ядро флота: ни старые миноноски, ни вспомогательные крейсера, ни, наконец, «Фусо» с «Чин-Иеном» в Курильские проливы не потащишь.
   Цусимский пролив по вероятности выделяется (правда, тем, что она – наименьшая). При этом со всех остальных точек зрения пролив идеален: расположен вблизи главной базы Флота (то есть все корабли, даже самые устаревшие и немореходные, могут быть использованы), широк, предоставляет возможности для эскадренного маневра, отличается сравнительно терпимой погодой.
   Если русская эскадра придет сюда – все шансы на стороне японцев. Если же нет, с точки зрения интересов Флота и Империи лучше «по халатности» пропустить эскадру противника в базу (после чего начать по новому кругу блокадные действия), нежели продемонстрировать всему миру неспособность Флота осуществить перехват и разгром противника. Есть разница между: «Ну, прозевали…» и «Попытались, но не смогли».
   Решение адмирала Того: Флот концентрируется для действий в Корейском проливе.
   Вновь обратимся к адмиралу Рожественскому:
   7. Японский флот может перехватить нас в любом из пропи-вов, через которые мы пойдем, либо – непосредственно на подходе к Владивостоку. Последний вариант представляется наиболее реальным.
   Таким образом, шансы встретить японскую эскадру примерно равны при любом выборе маршрута.
   (Здесь важно понять, что Рожественский, будучи русским, считал эту войну сплошной цепью ошибок и неудач русского оружия. Он был не в состоянии понять всю тяжесть положения Японии и всю необходимость для нее громкой морской победы. Поэтому он ошибочно исходил из того, что Того достаточно ничьей.)
   8. Но всякий маршрут, кроме пути через Корейский пролив, потребует дополнительной угольной погрузки, притом в море, и лишних дней пути. С учетом того, что и команды, и офицерский состав устали от длительного нахождения в море (почему-то никто из описывающих поход 2-й эскадры не счел нужным обратить внимание на то, что одно только половое воздержание в течение семи месяцев должно было привести личный состав эскадры в невротическое состояние), всякая отсрочка с приходом в базу будет воспринята людьми крайне негативно и, вероятно, интерпретирована как нерешительность командующего.
   Несомненно, так оно и было бы. Небогатое, чьи отношения с личным составом были нормальными, мог бы, не вызывая острого недовольства, отправить эскадру вокруг Японии. Имидж, который создал себе Рожественский, требовал от него вести эскадру во Владивосток кратчайшим путем. Но этот анализ может быть продолжен. Посылая на Тихоокеанский ТВД явно неадекватную своим задачам эскадру, Адмиралтейство обязано было поставить во главе адмирала стиля Рожественского. Иными словами, движение через Корейский пролив было предопределено еще в октябре 1904 г. в Санкт-Петербурге. Если бы Того знал особенности личности З. П. Рожественского, он мог бы оценить, с каким уровнем невротизации команд эскадра войдет в Тихий океан. В этом случае принять решение о развертывании всего флота в Корейском проливе ему было бы значительно легче.
Отступление: психологи на войне
   Влияние психологических особенностей личности на механизм принятия решений почему-то хорошо изучено только в приложении к спорту, в частности – к шахматам. На психологическое состояние ответственных командиров – уровень усталости, степень развития неврозов, конфликтность – принято не обращать внимание. Пожалуй, только в прекрасном фильме «Красная палатка» У. Нобиле говорит на проходящем в его воображении суде: «Мне было больно» и получает отповедь от Линдберга: «Мне плевать на твою боль! Там у вас, кажется, механик ногу сломал в трех местах…»
   Но человек – даже в адмиральском мундире, – остается всего лишь человеком. Многие поступки Рожественского, возмутившие корабельного инженера Костенко и баталера Новикова, являются просто сигналами полнейшего психологического неблагополучия. По-хорошему адмирала нужно было списывать с эскадры по болезни. Ну, не хватило человеку запаса нервной энергии! Пусть его осудят те, кому суждено было дойти до такого же полного истощения психических сил.
   Впрочем, и позиция Линдберга тоже является правильной, не так ли? Тысячи русских моряков своими жизнями заплатили за то, что их адмирал не сумел справиться со своими проблемами.
   Хотелось бы заметить, что вопросы психологического обеспечения операций до сих пор в достаточной степени не разработаны. Если в «штабе», сопровождающем на ответственных соревнованиях шахматиста, достигшего уровня всего лишь международного мастера, обязательно будет профессиональный психолог, массажист-«ману-алыцик», может быть, и «заезжий биоэнергетик (на полставки)», если на том же соревновании спортсмена сопровождает жена – или, если это необходимо для обеспечения комфортного состояния, – несовершеннолетняя любовница, то ответственный командир, решающий на поле боя судьбу Империи, должен справляться со всеми своими проблемами сам, без так называемых «шахматных штабов». Иногда трудно понять логику государственного управления победами… И Сюжеты начинают играть задолго до того, как человек оказывается в ловушке ответственности одного за всех. Сюжеты, выпущенные на волю адмиралтейскими или еще какими чиновниками, у которых никогда не было реального, полевого опыта, предопределяют исход события и хоронят под обломками судьбы того, кто сделает неверный ход.
 
   9. Конечно, путь через Корейский пролив проходит в непосредственной близости от основных японских баз, вследствие чего усиливается опасность минных атак. Однако опыт боев 1-й Тихоокеанской эскадры показал, что опасность таких атак невелика. (В обоих флотах ни один корабль не получил ни одного торпедного попадания в открытом море. «Севастополь» при гибели Порт-Артура, стоя на якоре, отбил несколько атак десятков японских миноносцев, повредив восемь из них. Из 180 выпущенных по нему торпед попали только две, причем броненосец остался на плаву.)
   10. Возможности старых и тихоходных японских миноносок можно оценить как близкие к нулю.
   11. Бой с линейными кораблями противника в Корейском проли ве не более вероятен и не более опасен, чем в любом другом месте.
   Рожественский несомненно учитывал, что за все предшествующие месяцы войны ни один броненосец не был потоплен артиллерийским огнем в морском бою. Из русских кораблей: «Петропавловск» подорвался на мине, остальные броненосцы были затоплены командами при сдаче Порт-Артура. Японцы потеряли оба свои броненосца от мин. Более-менее понятно, что Рожественский старался выбрать такой маршрут, при котором минимальна была бы минная опасность, и глубокий Корейский пролив отвечал этому требованию.
   Решение адмирала Рожественского: флот идет через Корейский пролив – кратчайшим путем во Владивосток.
   Итак, на первом – стратегическом – этапе Того добился всего, чего хотел: эскадренный бой становился неизбежностью. Оставалось выиграть этот бой.
   Рожественский спокойно относился к перспективе морского сражения. С практической точки зрения оно только способствовало бы созданию определенной спайки в командах (японцы, преградившие путь во Владивосток, были бы более ненавистны матросам, нежели собственные офицеры и даже сам адмирал). С теоретической точки зрения он должен был повторять бой 28 июля/11 августа.
   Рожественский учел уроки этого боя, отдав свой единственный приказ: «следовать курсом №23, в случае выхода из строя „Суворова“ эскадру ведет следующий мателот». Тем самым ситуация боя в Желтом море, когда выход из строя флагманского корабля привел к тому, что фактически удавшийся прорыв флота сорвался, эскадра распалась на части и распределилась по близлежащим нейтральным портам, исключалась.
   Рожественский, вероятно, оценивал потери в один броненосец и один-два старых крейсера при практически эквивалентных потерях японцев. Это была вполне приемлемая цена за скорейший приход во Владивосток.
   Еще раз подчеркнем: отсутствие всякого плана боя, нежелание что-либо обсуждать с флагманами и командирами кораблей было следствием:
   Усталости адмирала и других командиров (для них всех бой был не более чем досадной помехой перед родным берегом).
   Глубокой уверенности адмирала в том, что современный морской бой не выигрывается вообще, и, во всяком случае, не выигрывается маневром.
   Того – на основании всего предшествующего опыта – должен был прийти к тем же выводам, но они его явно не устраивали – ему была нужна только победа.
   Чудес, однако, не бывает, а граничные условия принятия решения требовали от Того придумать чудо.
   Сражаться должны были корабли равных классов. В общем, в равных по силе эскадрах. Вся война до сих пор наглядно демонстрировала величайшую живучесть современных кораблей.
   Единственным козырем Того было преимущество в эскадренной скорости. При правильном руководстве боем это преимущество позволяло навязать противнику дистанцию боя.
   На первый взгляд Того следовало стремиться к бою на минимальных дистанциях (тем более что на этих дистанциях сказалось бы его явное преимущество в промежуточном калибре артиллерии). Я убежден, что девять из десяти командиров поступили бы на месте Того именно так: бой на малых дистанциях, беспорядочная свалка, надежда на самурайский дух и высшие силы.
   Но Того исходил из того, что гораздо легче выиграть равную позицию, нежели проигранную. К тому же подставлять свои корабли на дистанции пистолетного выстрела под облегченные русские снаряды повышенной бронебойности ему совершенно не хотелось. И он предложил фантастический вариант (фантастический, исходя из поставленной цели – полной и громкой победы) – бой на сверхбольших дистанциях.
   При этом, разумеется, бронебойные снаряды теряли всякий смысл: броня на таких дистанциях не пробивалась. И Того возложил свои надежды на тонкостенные фугасные снаряды, бессильные против поясной брони, нелегко сокрушающие небронированные части кораблей и вызывающие пожары.
   Идею следует признать удачной, но недостаточной для достижения результата. При существующей технике стрельбы вероятность попадания на больших дистанциях была близкой к нулю. Между тем фугасные снаряды, не пробивающие брони, могли произвести сколько-нибудь значительный эффект лишь при массированных попаданиях. И Того решает использовать преимущество в эскадренной скорости для того, чтобы добиться осуществления классического маневра «кроссинг Т».
   Собственно, «кроссинг Т» является основной и едва ли не единственной формой использования преимущества в эскадренной скорости. Суть маневра сводится к тому, что головной корабль противника оказывается под концентрическим огнем всей эскадры, в то время как последующие мателоты практически вообще лишены возможности участвовать в бою.
   Но сосредоточение огня даже двух кораблей по одному кораблю противника требует приборов управления стрельбой, которые еще не были изобретены. И действительно, приказ Рожественского «сконцентрировать огонь по головному кораблю неприятеля» привел к тому, что море вокруг «Микасы» кипело от ударов снарядов, и различить на этом фоне всплески от падений снарядов конкретного корабля было невозможно. Тем самым невозможной оказалась пристрелка и вообще какое-либо управление стрельбой.
   Идея Того сводилась к поражению кораблей неприятеля вообще без пристрелки. Эскадра вела огонь на определенную дистанцию в определенном направлении – снаряды «фокусировались» (подобно тому как фокусирует лучи сферическое зеркало). Если корабль противника пытался выйти из фокуса, смещалась вся охватывающая эскадра, добиваясь сохранения фокусного расстояния.
   (Военный анекдот. Экзаменатор: А что вы будете делать, если ваше орудие даст перелет? Молодой офицер: Прикажу передвинуть орудие назад.)
   Теперь Того мог обойтись без пристрелки, без выделения залпов отдельных кораблей, без централизованного управления стрельбой. Выбранная тактика позволяла концентрировать огонь всей эскадры на одном корабле и добиваться массированных разрушений фугасными снарядами на больших дистанциях. Эта тактика дала Того шанс выиграть бой. Рассуждая на абстрактно-теоретическом уровне, можно сказать, что Того попытался применить инновацию против традиции. Возможно, это формула и представляет собой главный секрет успеха в морском (или любом другом) сражении.
   Встреча эскадр произошла 27 мая 1905 года в 13 часов 30 минут. К этому моменту Того уже знал курс, скорость и построение русской эскадры. В любом бою кроме возвышенных оперативно-стратегических элементов есть и простая «технология». Не будет преувеличением сказать, что огромную роль в успехе Того сыграла надежная и осмысленная работа его разведывательных крейсеров.
   В морском сражении момент завязки боя имеет решающее значение. И здесь, как пишут практически все исследователи, Того совершил серьезную ошибку. Он не рассчитал маневра и был вынужден совершить поворот последовательно на 16 румбов в непосредственной близости от русской эскадры. В многочисленных описаниях Цусимского сражения указывается, что этим маневром японский флот был поставлен в опасное положение и русские корабли имели возможность едва ли не нанести ему решительное поражение, открыв огонь по неподвижной точке поворота.
   Сразу же заметим, что если Того и совершил ошибку, то ошибка эта ни в коей мере не могла быть связана с просчетом или ошибочным маневром. Еще раз напомню: от своих разведчиков он совершенно точно знал курс и скорость русской эскадры. Поэтому не подлежит сомнению, что, двигаясь навстречу русским на юг, командующий японским флотом знал, что ему придется совершать на глазах у русских кораблей поворот на 16 румбов. Иными словами, «ошибка» Того была «домашней заготовкой».
   А в самом деле, какие еще можно предложить варианты? Начало боя следовало ускорить, ситуацию – форсировать. Поэтому эскадра Того должна была идти на юг. Альтернативой маневру Того был краткий (и, очевидно, безрезультатный) бой на встречных курсах. После этого японская эскадра проскакивала на юг и милях в десяти от русских кораблей (чтобы не подвергнуть себя опасности!) поворачивала на север. При разности скорости хода в 4 узла Того догнал бы противника в 16 часов, и лишь к 16:30 ему удалось бы закончить «кроссинг Т», то есть навязать противнику ту структуру боя, к которой он стремился с самого начала. При этом в дело могли вмешаться любые случайности, например полоса тумана.
   Своим поворотом Того сразу рисовал «кроссинг Т», добиваясь правильного построения в 13:45. Он выигрывал три часа светлого времени суток. Такой выигрыш стоил риска.
   Кстати: так ли риск был велик? Время поворота составляло 15 минут. Это в лучшем случае 30 залпов. При этом противник сам совершал перестроение и прервать его не мог. Строй русской эскадры не лучшим образом соответствовал организации огня по точке поворота. С учетом времени принятия решения такой маневр Того явно не был предусмотрен Рожественским, раз уж и в наши дни большинство исследователей считают его из ряда вон выходящим и не соответствующим «требованиям хорошей морской практики»; с учетом времени пристрелки, количества башен, которые реально могли вести огонь по точке поворота, мы получим, что японская эскадра могла получить за время поворота около 400 снарядов. Приняв вероятность попадания за 5% (что скорее завышено, чем занижено), получим 20 попаданий, равномерно распределенных между 12 кораблями японской колонны. Если учесть, что за время боя «Микаса» получил 30 попаданий и остался в строю, то эти 20 вероятных попаданий можно смело оценить как несущественные. Одиннадцатью годами позже английская 5-я эскадра линейных кораблей совершала последовательный поворот в виду всего немецкого «Флота Открытого Моря», который по «точке поворота» стрелял. Результаты не носили решающего характера.
   К 13:45 Того закончил свой в меру рискованный и точно рассчитанный маневр, поставив флагманов русской эскадры «Суворова» и «Ослябю» в фокус концентрированного огня 12-дюймовых фугасных снарядов. Уже в 14:25 эти корабли вышли из строя, утратив боеспособность. В дальнейшем русская эскадра судорожно и скорее инстинктивно, нежели осмысленно, пыталась выйти из зоны поражения, а японская прилагала все усилия для того, чтобы сохранить достигнутое выгодное положение, последовательно сосредоточивая огонь на головном русском корабле.
   План Того был выполнен полностью: русская эскадра утратила управление, корабли получили тяжелые повреждения в небронированном борту, лишились вспомогательной артиллерии, потеряли много личного состава. Тушение многочисленных пожаров водой привело к образованию свободных поверхностей и резкому снижению устойчивости кораблей. В этих условиях не столь уж важно, что японцы успели потопить к исходу дневного боя не только полностью утратившие боеспособность «Ослябя» и «Суворова» (последний минной атакой), но и два следующих корабля в русской колонне: «Александра III» и «Бородино». Никуда бы они не ушли! Дневной бой создал идеальные условия для ночных действий миноносцев.
   Миноносцы утопили «Сисой Великий», «Наварин», «Адмирал Нахимов» и разбросали эскадру на боевые отряды, растянувшиеся по всему Японскому морю. Капитуляция отряда Небогатова была достойным завершением оперативного плана адмирала Того.
   В данном случае можно говорить не столько о поражении Рожественского, сколько о победе Того, который вложил в Цусимский бой не только ум и талант прирожденного флотоводца, но прежде всего неистовое желание победить во чтобы то ни стало.

Глава 2
Законы геополитики или теория связности

«Транспортная теорема»

   Традиционно геополитика рассматривается как превращенная форма географии. При таком подходе она являет собой одно из оснований большой стратегии: современное стратегирование принимает геополитические ограничения в качестве «рамочных».
   «Транспортная теорема» представляет собой рамочное геополитическое утверждение, носящее интегральный характер: она позволяет оценивать политическую стабильность государственных образований, используя только открытую информацию и очевидные общие соображения.
   «Транспортная теорема» рассматривает два механизма, ограничивающих пространственное развитие государственных организмов: управленческий и экономический. Первый значительно более прозрачен.
   Пусть v – характерная скорость перемещения информации внутри государства, a t – характерная длительность процессов, подлежащих управлению из центра. Тогда, согласно «транспортной теореме», «приведенные к кругу» размеры государства не могут превышать vt. Для доиндустриальных государств значение vлежит между пятьюдесятью и сотней километров в сутки, a tв зависимости от исторической эпохи и привходящих обстоятельств составляет от четырех до десяти дней. Таким образом, приведенный радиус древних и средневековых сухопутных империй меняется от 200 до 1000 километров, причем с улучшением вооружения и увеличением маневренности боевых действий (как внешних, так и внутренних) эта величина уменьшается. Верхний предел достигнут лишь в Риме, чьи дороги являются одним из Чудес Света, притом единственным, доныне используемым по прямому назначению.
   Для морских государств характерные скорости передачи информации – даже в античную эпоху – составляли 150—200 километров в сутки. Однако мореплавание сопряжено с риском и к тому же до позднего Средневековья носило сезонный характер. Учитывая показатель риска и коэффициент сезонности, получаем те же по порядку величины характерные размеры.
   В рассмотренной форме «транспортная теорема» работает только для моноцентрических государств, расположенных на бесконечной плоскости[25]. Создание иерархической схемы управления: выделение сатрапий, провинций, феодов, номов, увеличивает теоретические размеры государства (теоретически до бесконечности), но понижает его эффективность как системы управления. Это может привести к запуску второго – экономического – механизма социальной деструкции.
   Кроме того, иерархически организованное государство сталкивается с проблемой распределения властных полномочий между уровнями управления. Региональные иерархические узлы, беря на себя часть проблем, относящихся к компетенции Государства, не только ставят под сомнение необходимость существования этого Государства, но и по мере сил и возможностей тормозят передачу информации высшим иерархическим уровням. Последнее означает, что всякая проблема, которую не удалось решить на низовом уровне, создает угрозу национальной катастрофы.
   Простейшая, управленческая, форма «транспортной теоремы» позволяет объяснить такие явления, как долгое сохранение доменно-полисной структуры на Балканском полуострове с его высоким практически в любом направлении транспортным сопротивлением, возрождение номов в раннем Средневековье в связи с «запирающим эффектом» замков и монастырей, а также наличие у каждой империи своей ахиллесовой пяты, долговременное удержание которой оказывается невозможным[26].
   Экономический механизм «транспортной теоремы» носит значительно более сложный характер. Рассмотрим сложный полицентрический государственный организм (обобщенную империю). Для любого ее региона выгоды от существования единого государства определяются наличием общего товарного рынка, охраной коммуникаций, внешней безопасностью. Издержки включают в себя государственные налоги и поборы (в том числе налог кровью), а также отсутствие суверенитета, что подразумевает наличие дополнительных личных рисков у местных элит.
   Пусть теперь регион начинает развиваться быстрее, нежели транспортная сеть, соединяющая его с имперским центром. Со временем обмен произведенными продуктами с другими областями государства становится все более и более затруднительным: имперские коммуникации, рассчитанные на гораздо меньший объем перевозок, захлебываются. Как следствие в регионе нарастает уровень автаркии. Производители переориентируются на внутрирегиональную торговлю или даже уходят на внешние рынки.
   На следующем этапе издержки империи начинают превышать ее экономическую выгоду, которая, естественно, снижается по мере роста автаркии. Производители теряют интерес к общеимперскому рынку и охране пораженных хроническим склерозом транспортных магистралей. Одновременно падает уровень безопасности региона. Во-первых, развитая провинция становится привлекательной для соседей, в то время как имперские коммуникации все хуже и хуже справляются со своевременной транспортировкой войск. Во-вторых, обогащение местных элит вызывает опасение и зависть у столичной знати[27].
   Истеблишмент региона, озабоченный отсутствием гарантий собственной безопасности и вынужденный все более сосредоточиваться на местных проблемах, постепенно утрачивает общеимперское мышление. Коль скоро это происходит, империя становится метастабильной: отныне любое достаточно сильное потрясение провоцирует ее распад на региональные государственные образования, причем бывшая провинциальная имперская знать становится национальной политической элитой новых государств.
   Рано или поздно метастабильная империя распадается – причем не по линиям наибольшего транспортного сопротивления, но по некоторым произвольным кривым, которые соотносят с национальными, языковыми, клановыми, родовыми границами. Противоречие между «правильными» и «реальными» линиями раскола иррационально. Оно и решается иррационально: распад империи всегда провоцирует «релаксационные войны» всех масштабов – от межгосударственных, до межмафиозных[28].
   Итак, динамическая форма «транспортной теоремы» утверждает, что сохранение единства полицентрического государственного организма возможно тогда и только тогда, когда развитие общеимперской инфраструктуры опережает экономическое развитие регионов.
   Интересным примером применения «транспортной теоремы» был анализ устойчивости Советского Союза, проведенный в 1986 году автором этих строк. Экстраполируя официальные данные по росту ВВП и финансовому эквиваленту грузоперевозок, я получил, что после 1990 г. «инфраструктурный показатель» начнет падать[30]. Из этого пришлось сделать вывод о неминуемом распаде страны в последнем десятилетии XX века. Заметим в этой связи, что если бы «перестройка» не сопровождалась экономической катастрофой, то есть деградацией производства в регионах, последствия могли бы оказаться даже более серьезными – в этом случае прогнозировалось отделение Дальнего Востока с последующим расколом России по линии Урал – Волга. Сейчас – в связи с устойчивым ростом производства – эта геополитическая угроза целостности России вновь становится актуальной.
   «Транспортная теорема» может быть применена при анализе «позиционного пата», возникшего в бывшем советском Закавказье. Эта теорема ставит четкие пределы расширению ЕС (Франция и Германия абсолютно правы, когда выискивают причины для того, чтобы не принимать Турцию в ряды сообщества). Хотя данные по китайской экономике противоречивы, возникают обоснованные сомнения в том, что даже столь прочное государственное образование, как Поднебесная, выдержит темпы экономического развития, навязанные восточному побережью страны. Наконец, «транспортная теорема» указывает на основную проблему геополитического проекта, известного как «глобализация»[31]: инфраструктурную необеспеченность.

ПРИМЕРНЫЕ ПАРТИИ (2)

Распад Римской империи
   Европейская цивилизация ведет свою историю от Римской Империи, первой универсальной организующей структуры, объединяющей Ойкумену. Основанная на идеях государственности, формального – притом светского – права, веротерпимости, оплачивающая свое существование за счет единой налоговой системы и развитой торговли, Империя имела если не все, то почти все атрибутивные признаки современного цивилизованного государства.
   Распад «paxRomania» происходил в несколько стадий, каждая из которых была по-своему мучительна. На первой стадии отпадали дальние провинции. Это слабо задевало ядро империи, однако «освободившиеся» провинции почти немедленно варваризовывались и выпадали из торгового оборота – и не только как часть империи, но и как независимые государства. Тем самым падал общий торговый оборот империи и, следовательно, ее связность. Замыкалась цепочка положительной обратной связи.
   Еще раз подчеркнем, что потеря отдаленных провинций отнюдь не консолидирует Империю. Напротив, связность ее снижается и центробежные процессы, раз начавшись, нарастают.
 
   В отпавших и пограничных провинциях неизбежное снижение культурного уровня сильнее всего ударило по романизированной части населения. Само по себе это повышало «социальную энтропию» – меру страдания человека в обществе.
   Попытки Рима сохранить свои владения (равно как и попытки не сохранять их) сопровождались «локальными вооруженными конфликтами» по всем границам империи, что приводило к дальнейшему падению уровня жизни и уровня культуры.
   Периферия выключалась уже не только из товарного, но и из информационного оборота, ослабляя информационные потоки в Империи и опять-таки уменьшая связность.
   На следующей стадии Империя раскололась на Восточную и Западную. Это прежде всего ударило по Христианской церкви, идеологической основе Империи. Отдаленные последствия мы ощущаем до сих пор[32].
   Раздел, уменьшив размеры подлежащих управлению областей, на короткое время понизил транспортное сопротивление. Однако сокращение налоговых поступлений подорвало мощь флота. Усилилось пиратство. Это привело к сокращению торговли.
   Опять начал падать уровень жизни, сокращаться информационный и материальный обмен. Попытки централизации привели лишь к усилению бюрократии, то есть к увеличению транспортного сопротивления. Попытки компенсировать нехватку денег за счет порчи монеты обернулись глобальным финансовым кризисом и полным расстройством денежного обращения.
   Речь шла уже не об автаркии регионов, а о натуральном хозяйстве отдельных деревень.
   Между тем войны – от границ на Дунае и Рейне, от берегов Британии, от африканских пустынь – пришли в сердце Империи. Начался третий, последний период– варварское нашествие.
   Крушение Западной Римской Империи сопровождалось глубокой деградацией военного искусства. Невероятное техническое и организационное превосходство римлян над варварами до поры до времени спасало положение. Но со временем римское оружие распространилось по периферии, а чего-то принципиально нового Империя была уже не в состоянии изобрести. Преимущество в вооружении становилось все более и более эфемерным. Численное же превосходство варваров оставалось.
   Результат – культурная катастрофа. Первая в истории «гибель Европы».
   Рассмотренный выше механизм, разумеется, работал и во многих других случаях. Точно таким же образом умирали Британская, Французская, Российско-советская Империи.

Географическая связность: теорема о естественных границах

   Назовем геополитической позицией систему взаимодействия региональных экономик (локальный рынок) вместе со средствами инфраструктурного обеспечения.
   Задачей геополитической стратегии является анализ позиции и определение методов ее преобразования в желательную для Пользователя[33] сторону.
   Позиции называются эквивалентными, если при переходе между ними структура региональной экономики не меняется. Позиция является выигрышной, если она эквивалентна конечной позиции, в которой реализуется поставленная Пользователем текущая цель. Позиция оказывается проигрышной, если любое ее преобразование приводит к фатальной воронке[34]. Поскольку геополитика есть игра с ненулевой суммой, позиция, выигрышная для одной из сторон, не обязательно является проигрышной для другой.
   Позиции, не принадлежащие к классу выигрышных или проигрышных, называются неопределенными. Неопределенная позиция является равной, если для нескольких конфликтующих сторон[35] мощности пространства решений, не ухудшающих позицию, совпадают. В противном случае можно говорить о преимуществе одного или нескольких участников конфликта.
   При оценке позиции исходным фактором является сравнение геополитических потенциалов[36] взаимодействующих регионов. Следует иметь в виду, что, во-первых, мир пока еще остается индустриальным и материальным: тем самым речь идет о контактном трансграничном взаимодействии, и, во-вторых, что учитывается потенциал региона, а не всей стоящей за ним государственной системы.
   Геополитическое взаимодействие носит характер близкодействия.
   Следующим по важности фактором является связность геополитического региона s. Позиция является тем более связной, чем выше отношение стоимостного эквивалента грузовых/информационных/пассажирских потоков внутри региона к стоимостному эквиваленту произведенных товаров/услуг/информации/рабочей силы внутри региона. (Иными словами, связность определяется отношением перемещаемого внутри региона геополитического потенциала к производимому).
   Степень открытости региона wвычисляется через отношение геополитического потенциала, переносимого через границу региона, к внутрирегиональным трансакциям. Разумеется, может быть измерена дифференциальная открытость – вдоль того или иного пространственного вектора[37].
   Конкретный региональный геополитический анализ включает прежде всего вычисление внутренней связности региона и его степени открытости. Далее следует изменить масштаб стратегирования, имея в виду построение новой региональной карты. Понятны требования к этой карте, изображающей геополитически преобразованный регион:
   • степень открытости wстремится к единице;
   • открытость анизотропна, она максимальна в направлении на центр государства и минимальна в направлении зарубежных стран;
   • связность sмаксимальна при условии соблюдения предыдущих правил.
   Если перейти от регионального к национальному уровню, третье требование сохранит свою форму, а первые два редуцируются: всякое государство стремится к позиции, при которой его геополитическая связность максимальна, а открытость минимальна.
   Данная геополитическая теорема служит идеологической основой стратегии борьбы за «естественные экономические границы». На практике указанная стратегия весьма агрессивна: ни этнические, ни государственные границы, как правило, не совпадают с естественными, что порождает понятное желание их исправить[38].
   Вопреки установившемуся мнению, глобализация (неважно, понимаем ли мы этот термин как обозначение проекта или явления) не отменяет «теоремы о естественных границах». Просто с развитием индустриализма «естественные границы» некоторых держав расширились до пределов земного шара и этим империям удалось навязать мировому сообществу свою концепцию ограничения государственных суверенитетов.
   Поскольку, несмотря на развитие различных эфирных сетей, мир остается индустриальным и материальным, геополитические связности, подобно топологическим, в значительной мере определяются инфраструктурной насыщенностью территорий. В этой связи можно говорить об «узлах геополитической позиции», владение которыми резко меняет связность территории.
   Для сугубо сухопутных трансакций общий оборот геополитического потенциала внутри региона может быть представлен в виде суммы оборота узлов. Тогда общая (интегральная) связность региона аддитивна и определяется только конфигурацией узлов.
   Некоторые области лишь уменьшают связность территории, заставляя государство прикладывать огромные и (в средне– и долгосрочной перспективе) бесполезные усилия для того, чтобы включить эти области в общий экономический оборот[39]. В большинстве случаев выгодно избавляться от таких геополитических «черных дыр». Совершенно не обяза тельно, однако, делать это, во-первых, быстро, и, во-вторых, бесплатно.
   В этой связи представляет интерес проблема Калининградской области.
   Исторически земли бывшей Восточной Пруссии никогда не принадлежали России[40]. Они были присоединены к СССР в 1945 году – по праву завоевания и в качестве компенсации за вероломное нападение гитлеровской Германии. Статус Калининградской области как российской территории был подтвержден Потсдамской конференцией и окончательно урегулирован совещанием в Хельсинки, провозгласившим принцип нерушимости послевоенных границ.
   Права России на Восточную Пруссию представляются вполне легитимными, хотя не следует забывать, что распад СССР перечеркнул Потсдамские и Хельсинские соглашения, что привело в 1990-е годы к переформатированию европейского континента и появлению на его карте нескольких новых независимых государств. В сущности, Германия в любой момент может поставить вопрос о возвращении области – в порядке реституции или на основании того или иного правильно организованного референдума.
   Эта политическая опасность будет постоянно висеть над Россией.
   В рамке региональной геополитики Восточная Пруссия определена как часть Северо-Западного Федерального округа. Однако область отделена от остальных земель России территорией прибалтийских государств, настроенных по отношению к своей бывшей метрополии весьма недружественно. Тяготение Литвы, Латвии и Эстонии к Европейскому союзу и НАТО резко повышает транспортное сопротивление их магистралей в отношении российских товаров и пассажиров. Понятно, что компромисс здесь возможен, однако в обмен на «особый статус» российских транзитных перевозок через Прибалтику, Запад, несомненно, потребует – и получит – соответствующие уступки в какой-либо другой сфере. При этом сухопутная блокада Восточной Пруссии будет оставаться перманентной угрозой.
   Морские коммуникации с эксклавом, к сожалению, тоже не вполне надежны – как по причине сезонного характера судоходства на Балтике, так и в связи с неудобством Калининградского (да и Санкт-Петербургского) морского порта.
   Таким образом, Восточная Пруссия не может быть удержана Россией – по крайней мере, в рамках позиционной игры на «мировой шахматной доске». Опыт истории показывает, что любые попытки сохранить за собой географически изолированный эксклав чреваты национальной катастрофой. Примером тому – судьба Германии и Пакистана[41].
   Это, разумеется, не значит, что Калининградская область должна быть немедленно ассоциирована с Германией или другими странами ЕС. Ее можно и должно удерживать тактически, за счет тех или иных международных комбинаций, принимая на себя всю экономическую нерентабельность владения этим изолированным «плацдармом». Причины, заставляющие вести столь сложную игру, заключены в геополитическом потенциале региона, пусть и не очень большом, но для России существенном, и прежде всего в его высокой внешней открытости. Восточная Пруссия, представляя собой статическую геополитическую слабость, вместе с тем образует динамический геокультурный ресурс. Иными словами, контроль над этой землей принесет России пользу, и именно в тот момент, когда страна перейдет от тотальной обороны к активному обмену смыслами с окружающим миром и затем к экспансии своих смыслов.
   Кроме этих «высоких материй» следует также учитывать простой геополитический фактор: Прибалтийские государства, разумеется, блокируют Восточную Пруссию. Но со своей стороны и Восточная Пруссия блокирует Прибалтийские государства, нарушая их связи с ЕС.

«На земле, в небесах и на море…»: Теорема Мэхена

   На поверхности материка транспортные операции осуществляются только по дорогам, соединяющим транспортные узлы, что позволяет точно считать инфраструктурное сопротивление и рассматривать позицию как конечную сумму узлов. На море практически через любую точку поверхности можно провести коммуникационную линию. При этом средняя скорость движения грузов на море обычно выше, чем на суше[42].
   Таким образом, море следует понимать как «континуум узлов»: инфраструктурную сеть с пренебрежимо малым транспортным сопротивлением. В рамках геополитического «близкодействия» страны, разделенные судоходным морем, должны рассматриваться в качестве региональных соседей.
   Соответственно геополитическая позиция, опирающаяся на морские коммуникации, всегда имеет преимущество над чисто материковой позицией. Это утверждение было обосновано А. Мэхеном в его трудах: «Влияние морской силы на историю (1660—1783)» [Мэхен, 2003] и «Влияние морской силы на французскую революцию и империю».
   «Океаническая стратегия» является слишком привлекательной, чтобы не быть соответственно очень дорогой. Морские позиции тоже имеют свои центры связности, потеря или блокада которых обесценивает всю систему коммуникаций. Создание подобных инфраструктурных узлов и их содержание очень ресурсоемко, да и не в любом месте побережья может быть создан коммерческий порт или военно-морская база.
   Кроме портов «океаническая стратегия» требует флота, причем не только гражданского, который всегда рентабелен, но и сугубо затратного – военного. Практически затраты на постройку и содержание боевых кораблей и средств их базирования необходимо включать в оценку коммерческой эффективности морской торговли.
   Россия/Советский Союз никогда не имели экономических или географических предпосылок для перехода к «океанической стратегии». Единственная попытка, предпринятая при Николае II, закончилась, как упоминалось выше, национальной катастрофой. Однако определенное давление на мировые торговые пути Россия, с ее традиционно высоким геополитическим потенциалом, оказывала, оказывает и должна оказывать в будущем.
   На сегодняшний день страна не может ставить перед собой задачи борьбы за атлантические коммуникации (ни на коммерческом, ни тем более на военном уровне)[43]. Но во всяком случае Россия может и должна контролировать торговлю по Каспию и в системе речных транспортных коридоров «Север-Юг».
   Второй геополитической задачей нашей страны в области морской силы является конкурентная борьба на дальневосточных морских коммуникациях, что подразумевает строительство современных грузовых судов и возобновление Тихоокеанского военного флота.
   Наконец, Россия должна сосредоточиться на Полярных морях, образующих Северный Морской Путь (СМП).
   Понятно, что океан, практически круглый год закрытый льдом, обладает высоким транспортным сопротивлением: движение судов возможно только караванами, следующими под ледокольной проводкой. Но СМП является кратчайшим путем на российский Дальний Восток, что обусловливает его стратегическое значение. Велик и экономический потенциал Пути – если иметь в виду перспективы освоения северных месторождений газа, нефти, цветных металлов.
   Как отмечалось выше, средняя температура северного полушария в течение ближайшего столетия будет медленно повышаться, пока не достигнет уровня малого климатического оптимума (+1,2 градуса к современному значению, +2,5 градуса к отметкам температур, характерных для малого ледникового периода XVI—XVII столетий). Соответственно ледовая обстановка в Полярных морях будет постепенно улучшаться.
   Все, что говорилось о море, справедливо и для «пятого океана», причем в гипертрофированной форме. Скорость самолета более чем на порядок превосходит скорость поезда или океанского лайнера. Любая точка неба обладает высокой связностью… для страны, имеющей достаточный авиационный парк и средства его базирования.
   Увы, стоимость современных аэродромных комплексов столь же велика, как и у океанских портов, и их так же нельзя разместить в произвольной местности. Авиалайнеры дороги в производстве и эксплуатации: практически они рентабельны лишь при перевозке жизненно важных товаров. И, разумеется, людей, которые всегда остаются самым дорогим и ценным грузом.
   Самолеты весьма уязвимы от атак с неба и земли, от террористических актов, погодных условий, наконец, просто от несчастных случаев. Это обусловило крайнюю нестабильность рынка авиаперевозок[44].
   Тем не менее сегодня «воздушная связность» вносит значительный вклад в обеспечение общей региональной и государственной связности. В первую очередь это касается стран с большой территорией, таких как США, Канада, Австралия, Россия. Заметим, что Соединенные Штаты, имея превосходную дорожную сеть и огромное количество автотранспорта, широко пользуются среднемагистральными авиалайнерами для переброски людей и дорогих грузов на расстояние порядка 1000 километров.
   Для России с ее крайне низкой плотностью дорожной сети (особенно на северо-востоке) гражданская авиация представляет собой не столько транспортную систему, сколько инструмент национальной безопасности, и понятно то внимание, которое уделяло авиатранспорту имперское коммунистическое правительство.
   В 1960-х годах Н. Хрущев предпринял интересную в геополитическом отношении попытку ответить на преимущество противника на море и в воздухе захватом господства в космосе. Вероятность реализации такой космической стратегии в условиях экономического, научного и технического отставания СССР от Западных держав была минимальна, тем не менее замысел Н. Хрущева следует признать правильным, ибо при использовании стандартных геополитических приемов никаких шансов не было вообще.
   План Н. Хрущева был не столь плох, как это принято считать сейчас. Возможно, неправильной была концентрация усилий на сравнительно второстепенной (по сравнению с инфраструктурным развитием) задаче создания ракетно-ядерного щита, но, во всяком случае, решающие ошибки, вызвавшие потерю темпа в космической гонке, были допущены уже при Л. Брежневе. В оправдание последнего следует сказать, что массированное освоение космоса средствами индустриального человечества, по-видимому, вообще невозможно, а к выходу в следующую цивилизационную фазу развития Советский Союз в 60-е годы был не готов.

ПРИМЕРНЫЕ ПАРТИИ (3)

Геополитика Тихоокеанской войны 1941—1945 гг.
   Великая война на Тихом океане интересна во многих отношениях: она иллюстрирует устойчивость геополитических задач, прочность установившихся позиций, диалектику морской/воздушной и сухопутной войны, логику борьбы за связность, блеск и нищету стратегии, построенной на модели «естественных границ», неумолимость «транспортной теоремы». Само собой разумеется, в ограниченном объеме «комментированной геополитики» мы можем коснуться лишь некоторых, наиболее простых проблем Великой войны на Тихом океане [Переслегин, Переслегина, 2003].
   Напомним, что Япония вышла из войны с Россией, имея более сильный флот, чем в начале войны, ослабленную армию и почти катастрофическое финансовое положение. Портсмутский мир не признал права сторон на контрибуцию, что вызвало охлаждение в отношениях между Японией и Соединенными Штатами, выступившими в роли посредника между воюющими сторонами.
   Первая Мировая война перевела намечающийся конфликт в иную плоскость. Ослабление Британской Империи при резком усилении позиций США поставило на повестку дня вопрос о замене Версальского (читай: Лондонского) миропорядка на Вашингтонский. Однако в начале 1920-х годов США, будучи второй морской державой мира, были не готовы воевать на двух океанах против коалиции первого и третьего мировых флотов – британского и японского. Расторжение англо-японского альянса становилось, таким образом, приоритетной задачей американской дипломатии.
   На Вашингтонской конференции 1921—1922 гг. американцам удалось добиться большего: не только англо-японский морской договор был расторгнут, но и предельные размеры флотов США, Великобритании и Японии были фиксированы в пропорции 5:5:3.
   Кроме того, стороны обязались прекратить «гонку водоизмещении» линейных кораблей и авианосцев. Это решение, казалось бы одинаково выгодное (или невыгодное) для всех, ставило в привилегированное положение США: вся американская военно-морская стратегия была основана на возможности маневра силами между Атлантическим и Тихоокеанским ТВД через Панамский канал. Но Панамский канал имел ограничения по осадке и длине проходящих кораблей, и Вашингтонские соглашения подозрительно точно соответствовали этим ограничениям[45].
   Япония справедливо восприняла Вашингтонские соглашения как тяжелое дипломатическое поражение. Ухудшилось также экономическое положение страны: как союзница Великобритании, Япония не испытывала проблем с нефтью, легирующими металлами, каучуком. Теперь такие проблемы возникли. Практически предоставленная сама себе Япония не обеспечивала себя ни одним из видов сырья, необходимого промышленности.
   Такое сырье было – и в избытке – к югу от Японских островов в Индонезии. География диктовала Японии стратегию: надежно удерживать за собой центральный сектор западной части Тихого океана (Японское море, Восточно-Китайское море) и продвигаться на юг – на американские Филиппины, в Голландскую Вест-Индию и британский Бруней. Такая стратегия рано или поздно приводила к войне с США и Великобританией.
   Армия, менее, чем флот, страдавшая от нефтяного голода, пользовалась иной геополитической логикой. Ее целью была избыточная защита Кореи, для чего предполагалось установить контроль над Китаем и создать альтернативное китайское государство в Маньчжурии. Такая стратегия постулировала необходимость войны с Китаем, создавала угрозу нового столкновения с Россией/СССР и опять-таки делала весьма вероятным вмешательство США и Великобритании, хотя и в ограниченных масштабах.
   Практически 1920—1930-е годы в Японии – это холодная гражданская война между Флотом и Армией.
   Со своей стороны Соединенные Штаты Америки отдавали себе отчет в том, что свои «заморские территории» – Гавайи, Филиппины и даже Аляску они могут удерживать либо с согласия Англии, либо овладев Тихим океаном вопреки воле Англии. Однако империалистическая война с Англией была бы крайне непопулярна в США. В результате возникла здравая стратегическая идея – выиграть войну у Великобритании, имея эту страну своим зависимым союзником. В качестве «общего врага» предполагалось использовать Японию – одну или в союзе… с Россией.
   Эта стратегия рассматривалась американским истеблишментом как одна из многих эвентуальных возможностей (в Конгрессе США в 1920-е годы было больше убежденных изоляционистов, нежели сторонников экспансии, а Вашингтонская конференция обеспечила интересы сравнительно немногочисленных империалистов) и более интересовала писателей и журналистов, нежели политиков. Ситуация изменилась после катастрофического экономического кризиса 1928—1932 гг. Новому президенту США Ф. Рузвельту было понятно, что альтернативой новому экономическому спаду может быть только переформатирование мира, полный отказ от колониальной британской модели и создание нового – сугубо американского – миропорядка. Непременным условием этого миропорядка было господство над Тихим океаном.
   Само по себе это решение Ф. Рузвельта имело геополитическое обоснование. Политика США – ладьи на мировой шахматной доске – строилась как сумма двух векторов: южного, обеспечивающего избыточный контроль над американским геополитическим суперконтинентом, и западного, обустраивающего информационно свободное пространство великого материка и великого океана. Экономика, внешняя и внутренняя политика США были тем более динамичными и свободными, чем более «западным» был результирующий вектор. Ф. Рузвельт искал разрешение кризиса на пути построения более агрессивной, более открытой экономики. Тем самым он нуждался в открытой Америке и открытых мировых рынках. Последнее означало необходимость ликвидации старой колониальной системы и, следовательно, уничтожение или значительное ослабление Великобритании.
   Напряжение в Тихом океане дополнительно усиливалось невероятной бедностью этого региона оборудованными базами. Для океана, занимающего почти четверть земного шара, для театра военных действий размером шесть на двенадцать тысяч миль количество узлов связности было катастрофически мало.
   «В результате великая и могущественная Англия вынуждена была довольствоваться одной хорошо оборудованной базой – Сингапур на Малаккском полуострове стал символом Империи и оплотом ее могущества в дальневосточных водах. Флот САСШ базировался на Сан-Диего, но начиная с эпохи Теодора Рузвельта американские адмиралы все с большим вожделением засматриваются на Гавайские и Алеутские острова; в межвоенный период некие подобия баз создаются на Уэйке и Мидуэе. Впрочем, по критериям Атлантики, даже Перл-Харбор в сороковые годы может называться оборудованной базой лишь очень условно».
   Китай и Россия делили почти непригодный для базирования кораблей Порт-Артур. Владивосток и Петропавловск (в межвоенный период также попавшие в сферу пристального интереса американцев, что характерно) замерзали зимой, да и оборудованы эти базы были немногим лучше Артура.
   Великий Флот Страны восходящего солнца базировался на Сасебо и Майцзуру. Попытка построить что-то вроде базы на «подмандатных территориях» провалилась полностью: даже сами японцы называли эти пункты «якорными стоянками».
   Была также удобная Манильская бухта (без всяких следов ремонтных мощностей) и еще менее пригодные для серьезных боевых кораблей порты Индонезии. И на 179 679 тыс. км? более не было ничего!
   Со стратегической точки зрения такая необорудованность театра военных действий должна была привести, с одной стороны, к ожесточеннейшим сражениям за немногочисленные базы, якорные стоянки и угольные/нефтяные станции, а с другой – к необычайно маневренному характеру боевых действий.
   Конечно, нельзя утверждать, что оборонительная стратегия на просторах Тихого океана обязательно обрекалась на поражение. Но, во всяком случае, она приводила к значительным трудностям, едва ли в полной мере преодолимым.
   Оперативные линии Тихого океана скрещиваются под тупым углом.
   Первая идет от Берингова пролива через побережье Камчатки, восточную Японию, Филиппины на Джакарту. Она задает естественное направление экспансии для Империи восходящего солнца.
   Вторая, соединяя Сан-Диего, Гавайи, Марианские острова, Филиппины и британский Сингапур, определяет вектор движения Империи Соединенных Штатов.
   Линии пересекаются в британском Брунее (Калимантан, Индонезийский архипелаг). К югу от этой точки располагается Австралия – материк, который целиком находится внутри тупого угла, образованного скрещением силовых линий. В неэвклидовой геометрии войны огромная «тяготеющая масса» «зеленого континента» искривляет оперативные вектора, отклоняя их соответственно к востоку и югу. Потому считается, что контроль над Австралией, даже косвенный, дает решающее военное преимущество. (Суть дела не столько в дополнительной «точке опоры», сколько в возможности разрушать геометрию операций противника.) В 1941—1943 гг. эта «модель первостепенной стратегической важности Австралии», вообще говоря далеко не бесспорная, оказала определяющее воздействие и на ход, и на исход боевых действий.
   Вновь раскроем карту Театра и изучим ее, следуя ходу силовых линий.
   «Обрамление впадины Тихого океана образуют подводные окраины материков с их материковыми отмелями (шельфами) и склонами, а также со сложными комплексами островных дуг и связанными с ними глубоководными желобами, которые в свою очередь отделяют от океана котловины окраинных морей» [Атлас океанов, 1977b].
   Японская линия проходит по окраинным морям.
   Северный район образован Беринговым морем, которое отделено от океана стратегически непроницаемым барьером Алеутских и Командорских островов. Значение этого региона, во-первых, во-вторых и в-третьих, в том, что через него идут самые короткие коммуникации между Азиатским и Американским материками, иными словами – между СССР/Россией и США. По сравнению с этим обстоятельством меркнет даже невероятное природное богатство Аляски и Чукотки, где добывается золото, серебро, полиметаллы, лес, пушнина, нефть.
   До продажи Аляски весь этот регион находился в полном распоряжении России, что обеспечивало стране идеальные стартовые условия в предстоящей борьбе за Тихий океан, правда, лишь при наличии достаточной транспортной связности района с европейской Россией. После утраты «русской Америки» в Беринговом море возник стратегический баланс, который благополучно пережил все мировые войны и просуществовал до распада СССР: две симметричные базы, расположенные всего в 1250 милях друг от друга, то есть в масштабах Тихого океана очень близко, – Петропавловск и Датч-Харбор, – нейтрализовывали друг друга.
   К югу от Берингова располагается Охотское море, названное русским геологом и путешественником Обручевым скверным углом Тихого океана.
   Военного значения этот район туманов, дождей, сильных и нерегулярных ветров не имеет, так как сколько-нибудь важные коммуникации в «колымском краю» напрочь отсутствуют, а от открытого океана море отделено цепочкой Курильских островов.
   Охотским морем начинается Центральный район западной части Тихого океана.
   Далее к югу Японские острова сменяются архипелагом Рюкю (Нансей), а на смену Японскому приходит следующее окраинное море – Восточно-Китайское. Северная часть его, более мелководная, традиционно называется Желтым морем. В 1904—1905 гг. оно было ареной сражений, определивших судьбу всего Центрального района.
   К тридцатым годам Япония установила полный контроль над регионом. Все выходы в океан были в ее руках. И русский-то флот влачил жалкое существование, не говоря уже о китайском. Порт-Артур и Циндао были захвачены, Владивосток нейтрализован: отныне все значимые военно-морские базы и якорные стоянки Центрального района принадлежали Империи.
   В Центральном районе сосредоточена аграрная и индустриальная база Японской державы. Сырьем и продовольствием острова метрополии снабжаются в основном с материка, потому Корейский пролив представляет собой важнейшую транспортную артерию Страны восходящего солнца. С проникновением американских подводных лодок в район островов Цусима война для Японии должна была закончиться.
   Центральный район включает остров Тайвань (Формоза), экономическое значение которого убедительно проявилось в наши дни. До войны это был по преимуществу аграрный остров, военное значение которого исчерпывалось сомнительной якорной стоянкой и более убедительной базой ВВС.
   Далее к югу морфология Тихого океана резко меняется. Если Филиппинский архипелаг, знаменитая «страна ста тысяч островов», сказочно богатая оловом, медью и другими цветными металлами, еще может рассматриваться как классическая островная дуга, отделяющая от открытого океана очередное окраинное море (Южно-Китайское), то Малаккско-Индонезийский барьер, образовавшийся в зоне взаимодействия австралийской плиты и евроазиатского суперконтинента, представляет собой причудливое нагромождение едва ли не всех известных геологических структур. «Здесь наблюдаются самые большие на планете контрасты рельефа: превышение горных вершин суши над близлежащими впадинами дна океана достигает почти 15 000 м» [Атлас океанов, 1977b].
   Южный район является драгоценным бриллиантом в короне Тихого океана, и трудно сказать, какими природными ресурсами он обделен. С военно-стратегической точки зрения особое значение имеют нефтяные поля Борнео – главная цель и одновременно необходимое средство войны для задыхающейся без топлива японской метрополии.
   Именно здесь, в мешанине бесчисленных островов и проливов, сталкиваются японская, английская и американская оперативные линии, что с неизбежностью превращает регион в арену кровопролитных боев.
   Сказать, что Южный район плохо оборудован в военном отношении, – значит приукрасить реальность. В действительности он не оборудован никак, и даже гидрографическое описание его берегов и проливов оставляет желать лучшего.
   Единственной настоящей военно-морской базой здесь является Сингапур. Впрочем, за отсутствием гербовой бумаги пишут на простой, и голландцы называли базой флота Батавию (Джакарту), американцы пользовались Манилой, а японцы довольно долго ориентировались на Рабаул и мечтали о Дарвине и Порт-Морсби.
   Сингапур расположен на крайнем западе Тихого океана. К северо-востоку от этой крепости располагается Южно-Китайское море, отделенное от океана Филиппинским архипелагом и островом Борнео (Калимантан). К юго-востоку лежат Суматра и Ява.
   Между Калимантаном и Зондскими островами находится Яванское море, господство в водах которого определяет судьбу голландской Ост-Индии. Двигаясь из Яванского моря на север (через Макасарский пролив) корабли попадают в цепочку морей Сулавеси и Сула и далее на Филиппины. Направление на восток – вдоль «американской» оперативной линии – приведет в причудливое переплетение почти не исследованных морей: Бали Флорес, Банда, Серам, Хальмахер, Молуккское море.
   К югу от Зондского барьера (Саву, Тиморское и Арафурское моря) ощущается сильное стратегическое влияние Австралии: эти акватории контролируются авиацией, базирующейся на Дарвин.
   Мелководный и крайне опасный для мореплавания Торресов пролив отделяет Австралию от Новой Гвинеи и разграничивает Арафурское и Коралловое моря.
   Новая Гвинея в известном смысле уникальна: опыт войны показал, что ее транспортная связность в меридиональном направлении строго равна нулю.
   В течение почти всей войны северное побережье острова не только находилось в руках японцев, но и представляло собой их передовую базу. Южным же побережьем неизменно владели союзники. Однако ни той ни другой стороне не удалось преодолеть пятикилометровый горный хребет, заросший непроходимыми джунглями. Хотя попытки были.
   Еще дальше к востоку располагаются Соломоновы острова и острова Санта-Крус, отделяющие (вместе с Новыми Гебридами) Коралловое море от Тихого океана. Здесь, вокруг небольшого острова Гуадалканал, вся «вина» которого заключалась в том, что на его побережье была расчищена от джунглей небольшая взлетно-посадочная площадка, разыгрались самые кровопролитные сражения войны.
   Восточная часть Тихого океана устроена совсем иначе, нежели западная. Здесь нет окраинных морей и островных дуг: Кордильеры и Анды круто спускаются к открытому океану, и далее к западу на тысячи морских миль нет ничего, кроме воды.
   На Тихоокеанском побережье Америки всегда дуют ветра, разгоняя и обрушивая на берег огромные, длинные (с периодом до 60 секунд) волны. Они почти никогда не бывают ниже 1,5—2 метров, но нередко достигают высоты многоэтажного дома. В наши дни калифорнийское побережье – излюбленное место любителей серфинга.
   Стабильные и сильные ветра порождают устойчивые течения и противотечения. Некоторые из них – южное пассатное и течение Ку-росао, прозванные «течениями смерти», поскольку рыбацкие лодки, бальсовые плоты и легкие парусники, попав в их объятия, уходили от родной земли и никогда уже не возвращались обратно, – вероятно, сыграли решающую роль в освоении Океании человеком.
   Если ветра тропосферы как-то зависят от времени года и прочих привходящих и случайных причин, то на высотах 9-12 километров неизменно господствует струйное течение со скоростью ветра до 64 м/сек., называемое «западным переносом». Во время войны японцы сделали столь же оригинальную, сколь и бесполезную в оперативном отношении попытку использовать его для бомбардировки американского побережья с помощью воздушных шаров. В результате в штате Орегон, возможно, сгорело несколько гектаров леса.
   Западное побережье США не слишком богато оборудованными портами, однако Сиэтл и Сан-Франциско уже к началу столетия играли существенную роль в международной торговле. Южнее Сан-Франциско располагается главная база американского тихоокеанского флота – Сан-Диего, отправная точка американской силовой линии.
   Линия идет через весь океан к Филиппинам, пересекая Гавайские и Марианские острова.
   Гавайи были аннексированы Соединенными Штатами в 1898 году. С 1908 года на острове Оаху начал создаваться Перл-Хар-бор, передовая база американского Тихоокеанского флота. Работы шли медленно, поскольку решительно все материалы приходилось доставлять с материка. Когда десятилетием позже непосредственно в гавани Гонолулу затонула подводная лодка, ее поднимали несколько месяцев, поскольку в крупнейшем порту архипелага не оказалось портовых кранов, газосварочных аппаратов, лихтеров, понтонов и водолазного снаряжения… К тридцатым годам положение несколько улучшилось, но все равно Перл-Харбор лишь с очень большой натяжкой можно было назвать вполне оборудованным военно-морским портом. Относительная слабость материальной и ремонтной базы Гавайских островов оказала значительное влияние на предвоенное планирование, прежде всего японское.
   Архипелаг, вытянувшийся на 3600 километров с запад-северо-запада на восток-юго-восток, кажется земным раем. Среднемесячная температура меняется здесь от 18 градусов в феврале до 25 градусов в августе. На вершинах потухших вулканов зимой лежит снег. Осадки почти целиком сосредоточиваются на наветренных склонах гор (на острове Кауаи выпадает до 12 500 мм осадков в год), в то время как на остальной территории почти всегда стоит хорошая солнечная погода. На островах растут ананасы, кофе, сахарный тростник. Промышленность и в наши дни сводится к сахарной и фруктоперерабатывающей. Тогда, в тридцатые годы, острова не были туристской Меккой, но посещались уже изрядно, что при господствующей на островах атмосфере доверия, благожелательности и курортной суеты затрудняло сохранение в тайне хоть каких-то сведений, относящихся к тихоокеанскому флоту. Собственно, о перемещении американских боевых кораблей не знали на Гавайях только самые ленивые или совсем нелюбопытные.
   После Оаху линия отклоняется к северо-западу, «притянутая» стратегическим «весом» Японской метрополии, и в 1200 милях от Гавайского архипелага проходит через атолл Мидуэй, остров «на полпути». Трудно переоценить влияние, который этот клочок земли, единственный между Токио и Гонолулу (Сасебо и Перл-Харбором), оказал на развитие Тихоокеанской войны.
   От Мидуэя американская силовая линия сворачивает на юг и через Уэйк идет к Марианским островам. Здесь «геометрическая» стратегия начинает резко расходиться с «физической». Геометрия ведет американскую экспансию на запад – через Филиппинское море (арену ожесточенных морских битв в 1944 году), юг Филиппинского архипелага, Бруней – на Сингапур, оплот Британского владычества в Южных морях. Воздействие Австралийского континента, однако, отклоняет линию к югу, даже к юго-западу, заставляя сделать полупетлю к группе Соломоновых островов и Новой Гвинее и лишь затем вернуться в русло «оперативной геометрии». Здесь, в Южном районе западной части Тихого океана, силовые линии противников, как мы уже отмечали, тесно переплетаются.
   Привходящие обстоятельства (прежде всего, участие Британской Империи в войне на стороне США, в то время как ее геополитические интересы требовали поддерживать Японию) привели к тому, что оказалась незадействованной южная, или английская, операционная линия, протянувшаяся от Сингапура на Рабаул, Брисбен (с возможным отклонением к Новой Зеландии), Фиджи, острова Общества, Панаму.
   Природные условия вдоль английской противолинии примерно те же, что и на идущей ей антипараллельно американской. Следует упомянуть лишь Австралийский Большой Барьерный риф, который затрудняет навигацию вдоль восточного побережья «зеленого континента», и Панамский канал, являющийся нервным центром американского военного организма [Переслегин, Переслегина, 2003].

Связность в виртуальном пространстве

   Последняя компонента обобщенной связности носит уже не геоэкономический, а скорее геокультурный характер. Речь идет о тех социальных взаимодействиях, которые осуществляются за счет общего языкового и семантического поля. Некогда такое взаимодействие сыграло решающую роль в становлении наций и государств. Сейчас значение семантической связности дополнительно возросло за счет широкого распространения интернета.
   На первый взгляд, именно благодаря интернету и мировому рынку программного обеспечения все командные высоты в виртуальном мире захватили страны, говорящие на английском языке. Действительно, Запад блестяще защищает как свое языковое, так и смысловое пространство. Действительно, 90% (или 99%) современных компьютерных программ англоязычны.
   Однако английский язык, являясь основным языком мировой коммуникации, практически не переносит идентичность и поэтому не вносит почти никакого вклада в национальную и региональную связность[46]. С развитием телекоммуникационных сетей все больше людей разговаривают, читают, пишут, даже думают на английском, не приобретая при этом специфических качеств, присущих англосаксонской культуре. Можно сказать, что произошло отделение британской (и равным образом американской) идентичности от английского языка.
   В этих условиях концепция русского двуязычия: русский язык, как язык идентичности, плюс владение любым из мировых языков коммуникации, – даст России преимущество в борьбе за пространство смыслов. Это преимущество может быть реализовано в форме создания виртуального надгосударственного объекта, объединяющего людей, говорящих на русском языке (а поскольку русский язык представляет собой язык идентичности, то и относящихся к русской культуре).
   Такой проект, позволяющий соединить – сначала в киберпространстве, а затем на правовом, экономическом и культурном уровне – геополитические потенциалы российской метрополии и русской диаспоры, носит название Русский Мир.
   По сегодняшним представлениям развитие человечества за пределы индустриальной цивилизационной фазы приведет к резкому перемешиванию этносов. В новых условиях семантическая связность станет важнейшим компонентом общей территориальной связности, государство перестанет быть национальным и превратится в территориальное, а включение наций в исторический процесс начнут осуществлять виртуальные механизмы национальных Млров с фрактальными границами.

Обобщенная связность: основы теории. Теорема о связности элит

   Рассмотрим область информационного пространства, ассоциированную с неким обществом, например российским. Назовем эту область семантической оболочкой указанного общества. Элементы семантической оболочки (тексты[47]) могут быть каким-то гражданам, принадлежащим этому обществу, понятны (то есть иметь для них непустой семантический спектр) или же непонятны.
   Введем расстояние между элементами оболочки. Пусть оно равно нулю, если семантические спектры совпадают, и тем больше, чем меньше доля совпадающих значений. Если пересечение семантических спектров элементов А и В пусто, строим «трансляционный мост»: упорядоченный набор элементов Сп такой, что:
   1) Со = А, Сn = В;
   пересечение семантических спектров любых двух соседних элементов не пусто (то есть расстояние Dn между двумя соседними элементами определено), определим Di=SUMMA (I;N)Dn, назовем расстоянием между элементами А и В минимум Di при всевозможных наборах промежуточных элементов Сn.
   То есть семантическое расстояние есть длина объяснения одного текста через другие: оно тем больше, чем менее связаны тексты.
   По такой же схеме может быть выстроена модель семиотической связности, имеющая дело не с измеримыми текстами, но со смыслами, которые не обязательно измеримы.
   Введение расстояния позволяет выстроить карту знаков/смыслов, обращающихся в данном обществе. На этой карте выделяется плотное социокультурное ядро (СК-ядро) тесно связанных смыслов и разреженная семиотическая экзосфера.
   СК-ядро может быть выпуклым: любой отрезок, соединяющий точки, принадлежащие ядру, проходит внутри ядра. Это означает существование в обществе последовательного общественного мировоззрения. Если ядро рассыпается на отдельные области, разделенные экзосферой, можно говорить о некой мультикультурности. Наконец, общество с невыпуклым ядром имеет мировоззрение, но не последовательное.
   Определим социокультурную связность как меру отношения объема СК-ядра к его диаметру (максимальному расстоянию между элементами, принадлежащими ядру).
   Теперь поставим в соответствие любому смыслу долю тех граждан, которые могут перевести его в деятельную форму (распаковать). На полученной таким образом схеме также выделим ядро (социальное), граница которого может в общем случае не совпадать с границей СК-ядра. Определим социальную связность через меру отношения объема С-ядра к его диаметру.
   Возможны следующие варианты:
   А) СК-ядро и С-ядро совпадают, причем оба выпуклы и имеют высокую связность. Такое общество тождественно самому себе, оно выстроено через систему общих для социума смыслов.
   Б) СК-ядро и С-ядро совпадают, но оба фрагментарны. Картина предельно неустойчивого общества, представляющего собой скорее некий «микс», нежели социальный организм.
   В) Структуры социального и социокультурного ядра различны. Общество находится в зоне «ломки» деятельных, мыследеятельных или социодеятельных парадигм.
   Простым, естественным и, следовательно, неправильным способом повысить социальную и социокультурную связность – это создать группы абсолютных, или универсальных, идей – то есть информационных конструктов с чрезвычайно широким информационным спектром Альтернативой является построение универсальных переводчиков (преобразователей смыслов). К таким переводчикам относятся физико-математический язык, язык человеческих инстинктов и – last, but not least – юмор.
   В отличие от Универсальных Убеждений Универсальные Переводчики работают не только внутри семантической оболочки, но и вне ее, осуществляя тем самым информационную экспансию Иными словами, общество, способное и согласное относиться к себе с должной дозой иронии, не только принципиально более прочно, нежели его аналог без чувства юмора, но и в большей степени тяготеет к информационной экспансии – внедрению своих смыслов в семантические оболочки других обществ.
   Предложенная модель социальной/социокультурной связности может быть развернута в гуманитарной «рамке». Для этого достаточно перейти от знакоткани к социоткани, то есть переформулировать выводы в терминах общества и общественных отношений.
   В этом языке СК-связность возникает как мера единства социокультурных кодов, обусловливающих индивидуальное поведение. Разные люди могут совершать в одних и тех же ситуациях совершенно разные поступки, но если в основе мотивации лежит схожая трансценденция, мы говорим о высокой связности данного общества.
   В СК-связном обществе существуют общие для всех праздники, и их доля среди «красных дней календаря» достаточно велика. Есть общедоступный язык – хотя бы в форме нейролингвистических «сигналов доступа» (в форме «языка тела»). Есть, наконец, общие стилевые и вкусовые паттерны поведения.
   Парадоксально, но можно говорить о рекламе как о явлении, повышающем СК-связность Вообще говоря, связность повышает любой раздражитель, устанавливающий дополнительные корреляции в поведении индивидуумов.
   Социальная С-связность есть мера единства социокультурных кодов, обусловливающих групповое поведение [Боровиков, 2002]. Иными словами, С-связность определяет, насколько со-образны[48] и со-организованы[49] общественно значимые формы деятельности. По Сунь-цзы. «Путь – это когда народ готов вместе с правителем умереть, готов вместе с ним жить, когда он не знает ни страха, ни сомнения».
   Деятельностный подход к понятию связности прагматически полезен, поскольку отвечает на вопрос об основной причине непроизводительных потерь в социосистеме – будь то государство или небольшая частная фирма. Всякий социальный разрыв есть нарушение со-образности и со-организованности, то есть расстройство системы деятельностей. Для того чтобы получить конечный результат, разрыв должен быть преодолен, но на преодоление затрачиваются те или иные ресурсы.
   Заметим, что, как правило, дело обстоит даже хуже, деятельность по преодолению разрыва сама по себе носит несообразный характер, и, ликвидируя одни разрывы, она создает другие. Понятно, что для преодоления новых разрывов потребуются новые обеспечивающие деятельности, тоже несообразные. Процесс носит характер «саморазогрева» и сопровождается созданием целой системы обеспечивающих деятельностей, которые сами по себе начинают требовать связующих технологий (например, в форме синхронизации).
   Поскольку конечны общественные ресурсы, процесс «деятельностного» преодоления разрывов тоже конечен, но, как показывает, в частности, опыт России, это является слабым утешением.
   Альтернативой «деятельностному подходу» может быть укрепление социоткани за счет выстраивания коммуникационных площадок. Речь идет об организации конструктивного диалога между социальными группами: со-образность и со-организованность повышаются путем выстраивания «моста» между конкурирующими паттернами. Мы уже отмечали, что такой «мост» может опираться либо на универсальную идею – паттерн более высокого порядка, либо на тот или иной механизм перевода, «сшивающий» паттерны.
   Заметим, что такая «сшивка» носит системный характер и обычно заключается в целенаправленной трансформации общественно практикуемых деятельностей. В этом смысле стратегия есть придание нового – и общего для всех – измерения уже существующим производствам.
   Для России фундаментальной социальной и экономической проблемой является построение коммуникационных площадок между тремя основными сферами: бизнесом, властью и независимыми некоммерческими социальными структурами[50]. Эта проблема может быть решена только комплексно, ибо построение частных несистемных связей приводит, как показал опыт, к катастрофическому разрыву.
   Проблема «трех социально-экономических миров» может быть переформулирована в более общей форме: с точки зрения модели связности Россия более всего нуждается в создании национальной корпорации и единой элиты Можно формально показать, что социокультурная связность элиты есть необходимое условие социальной связности общества, то есть со-образности и со-организованности практикуемой им системы деятельностей.
   Простейшим следствием из этой «теоремы о связности элит» является четкое разделение средств массовой информации на задающие новые паттерны поведения и системы связей (будем называть такие СМИ элитарными, лелея надежду, что именно они участвуют в формировании мировоззрения СК-элит) – и маргинальные, способствующие разрушению со-образностей[51]

ПРИМЕРНЫЕ ПАРТИИ (4)

Третья Мировая война 1945—1991 гг. Борьба за социальную связность
   Вторая Мировая война выделила проигравших (Франция, Италия, Германия, Япония, Великобритания), но не смогла определить отношения между победителями. Соединенные Штаты вышли из войны с неоспоримым экономическим, научно-техническим, цивилизационным преимуществом. Однако, чтобы реализовать это преимущество, требовалось выстроить новую политико-экономическую структуру мира, преодолев две очевидные, но страшные угрозы: естественного послевоенного кризиса перепроизводства[52] и разрыва с Великобританией. К чести правительства Рузвельта, обе эти угрозы были отрефлектированы еще в 1942 году, что привело к созданию знаменитого «плана Маршалла».
   Советский Союз вышел из войны с лучшей в мире сухопутной армией и отлично отмобилизованной военной экономикой. Ценой этому было разрушение остальных областей народного хозяйства, прогрессирующее научное и технологическое отставание[53].
   Ф. Рузвельт понимал необходимость включения СССР в орбиту «плана Маршалла». Интеграция Советского Союза и всей системы смыслов, созданных великим левым проектом XIX—XX веков, в конструируемый Вашингтонский миропорядок не только позволила бы обойтись без новой войны, но и снабдили бы проектируемый мир внутренним источником развития. Этот замысел Рузвельт, уже тяжело больной, начал реализовывать на Ялтинской конференции[54].
   Способностей Г. Трумена хватило на то, чтобы реализовать простейшую версию «плана Маршалла» и нормально трудоустроить демобилизованных американских солдат, избежав очередного «марша ветеранов на Вашингтон». Но включить заведомого политического, идеологического, экономического, военного противника в собственную систему мироустройства – такая стратегия была для него слишком инновационной. Фултоновской речью Черчилля началась Третья Мировая война, называемая также «холодной».
   Структура Третьей Мировой войны может быть представлена в виде следующей геополитической схемы.
   Союзники, организационно оформленные как НАТО, безусловно господствуют на морях. В воздухе их преобладание заметно, однако СССР и его союзники в состоянии захватить локальное превосходство в воздухе над одним из театров военных действий.
   Американский суперконтинент полностью контролируется союзниками, принадлежит им также Австралия. В Евразии господствует Советский Союз, находящийся в союзе с Китаем и в хороших отношениях с Индией. США, однако, имеют на этом материке огромный и прекрасно оборудованный Европейский плацдарм, а также контролируют островные дуги, окаймляющие континент, – Британские и Японские острова.
   Колониальные страны: Африка, Австралазия, Афразия, – были включены в экономико-политическую орбиту НАТО, но степень их интегрированности была низка. Дополнительную сложность обстановке придавало существование Британской Империи – в сущности США вели Третью Мировую войну, еще не закончив Вторую.
   Этим преимуществом Советский Союз не сумел или не захотел воспользоваться, сосредоточившись на борьбе с мировой колониальной системой (что объективно было на пользу США, хотя и на первых порах повышало суммарный геополитический потенциал советского блока) и ликвидации научно-технического отставания. Последняя задача неожиданно была в общих чертах решена всего за 10 лет, что позволило СССР начать игру на «ядерный пат».
   В течение 1940—1950-х годов стороны реализовали свои первоначальные замыслы и полностью поделили мир. В этот период произошло несколько крупных локальных конфликтов: в Иране, вокруг Западного Берлина, в Корее. Для исхода войны существенным было то обстоятельство, что СССР не сумел поставить под контроль Западный Берлин, несмотря на то что связность этого города с общей позицией НАТО была отрицательной. Дальнейшие решения вокруг Западного Берлина, в том числе и возмутившее Запад строительство Берлинской стены, носили сугубо оборонительный характер. Определился «момент истины»: США и их союзники могут использовать отрицательно связанные участки своей позиции в качестве плацдармов, Советы тратят силы на блокаду этих плацдармов, поскольку не в состоянии их уничтожить.
   Война в Корее, вероятно, рассматривалась обеими сторонами как генеральная репетиция открытого столкновения в Европе. США внесли в свой актив образцово проведенную Инчхонскую десантную операцию. Советский Союз мог быть доволен новейшими истребителями МиГ-15, поставившими под вопрос господство союзников в воздухе. С другой стороны, американские сухопутные войска не проявили должной боеспособности, а советское командование не смогло ничего противопоставить морской и воздушной мощи. Война закончилась с неопределенным результатом, Корейский полуостров до сих пор разделен на два антагонистических государства, что мешает консолидации азиатско-тихоокеанского геополитического региона.
   В этот период складывается основная схема кризисов Третьей Мировой войны. Берется один из тривиальных фактов, создается его окарикатуренное информационное Представление[55], на его основании начинается давление на советское руководство. На этом участке действия западных СМИ носят провокационный характер. Как правило, спровоцировать советское руководство на семантически неадекватный ответ[56] удавалось достаточно легко. После этого наступал этап разрешения кризиса на основе предложений американской стороны в контексте чувства вины советской стороны. Такая тактика «уколов» обеспечивала «усредненный по кризисам счет» 4:2 в пользу американской стороны, что позволило американцам со временем изменить в свою пользу геополитическую позицию.
   Следующая стадия войны ознаменовалась созданием ракетно-ядерного оружия и переходом к стратегии взаимного уничтожения. Карибский кризис 1962 года привел обе стороны к пониманию недопустимости «горячей» ядерной войны и установил «правила игры» на следующие тридцать лет.
   Именно в 1960-е годы сложилась удивительная стратегия, обеспечившая НАТО победу в «холодной войне». Формально США и союзники продолжали привычную схему экономического и политического давления, на окраинах геополитических континентов продолжались локальные конфликты, направленные на увеличение геополитической связности (Вьетнам, Ближний Восток, Ангола, Эфиопия). В действительности речь шла о борьбе в пространстве социальной и социокультурной связности: разрушение со-организованностей между СССР и его союзниками – сначала по социалистическому лагерю, затем по Варшавскому договору. Наконец, на последней стадии, начавшейся в конце 1970-х годов, наступила очередь самого Советского Союза.
   Следует оговориться: информационные объекты такой мощности, каким был Великий Левый Проект, организованный в форме СССР и социалистического лагеря, обладают значительной устойчивостью. Воздействие со стороны одной-двух «подрывных радиостанций» такие структуры выдерживают сколь угодно долгое время. США реализовали более сложную и более деятельную стратегию: обезопасив свое семантическое пространство от внешнего воздействия, пользуясь преимуществом в глобальном пространстве коммуникаций, они смогли придать всей мировой культуре антисоциалистические функции. В этой ситуации Советский Союз либо создавал абсолютный железный занавес, что с неизбежностью приводило страну к экономической и технологической катастрофе, либо терял внутреннюю связанность – причем не только между элитами и массой, но и внутри самой правящей элиты.

Глава 3
Спектроскопия цивилизаций

Идентичности

   Известно, что муравей, изолированный от своего муравейника, умирает, даже если все его витальные потребности удовлетворяются. Для человека воздействие «эффекта толпы», демонстрации или «осажденной крепости» не столь наглядно, но также вполне измеримо. Этот эффект может быть описан в терминах «социоглюонного поля», создаваемого большими человеческими коллективами и оказывающего интегрирующее воздействие на поведение людей. Подобными эффектами объясняется сравнительная простота массового гипноза по сравнению с индивидуальным. Способность человека улавливать связующее поле, несомненно, носит паранормальный характер.
   Сформулируем гипотезу, согласно которой свойства поля связи, описывающего бесконтактное и дальнодействующее воздействие человеческой массы на личность, могут быть изменены за счет механизма преобразования идентичностей. Исходной точкой гипотезы является известный Стэнфордский тюремный эксперимент 1971 г.[57] В ходе этого опыта в группе, разделенной случайным образом на «правых» и «виноватых», начался интенсивный «разогрев» с катастрофическими социальными эффектами.
   Влияние изменения идентичности на характер динамики социальных связей позволяет рассматривать идентичность как источник и причину любых общественных процессов, скрытую форму пассионарности. Рождение/уничтожение идентичностей, переход идентичности из одной формы в другую маркирует состояние геополитической системы и равным образом развитие геополитической позиции.
   Тем самым идентичность является ключевым понятием в современном прочтении геополитического дискурса.
   Идентичность возникает только в процессе взаимодействия с некой инаковостью, причем разные взаимодействия проявляют разные идентичности. Идентичность проявляется тем сильнее, чем конфликтнее взаимодействие, то есть чем более аксиологически значимы различия между своими и чужими убеждениями и чем меньше таких отличий.

Идентичность как источник социального движения

   Подведем некоторые итоги:
   • Идентичности существуют на уровне убеждений. Идентичность всегда отвечает на вопрос «кто ты?».
   • Идентичность всегда отвечает на этот вопрос: «я —тот-то»[58].
   • Идентичности проявляют себя превращением аксиологии в деятельную форму (идеологию).
   Проявление идентичности есть процесс спонтанного нарушения симметрии. Если в двух– или многостороннем взаимодействии один из участников проявит свою идентичность (переведет свои ценности в деятельную форму), то с неизбежностью идентичность – не обязательно та же самая – будет проявлена и у остальных участников.
   Примером такого спонтанного проявления идентичнос-тей, безусловно, является Стэнфордский эксперимент.
   Усредняя идентичности по разным социальным группам (с учетом ценностных «знаков»), получаем три возможных результата:
   • социосистема не обладает идентичностью ни на каком уровне рассмотрения;
   • малые группы в социосистеме обладают идентичностью, общество в целом ее лишено. Такую социальную идентичность будем называть микроскопической;
   • общество как целое обладает макроскопической идентичностью.
   Общество с проявленной макроскопической идентичностью не может быть стабильным (это следует из законов диалектики)[59], оно обречено на развитие.
   В обществе с преобладающей микроскопической идентичностью развиваются вихревые процессы, сопровождающиеся социальным нагревом. Речь идет, по сути, просто о борьбе малых групп с предъявлением и разрушением взаимных идентичностей.
   Иными словами, проявление идентичности вызывает социальное движение, и мы вправе рассматривать идентичности как социальное «топливо».
   В процессе деятельности (макро– или микроскопической), вызванной некоторой проявленной идентичностью, эта идентичность затрачивается и в конечном счете исчерпывается, то есть – перестает проявляться. В применении к национальной динамике этот механизм был частично исследован В. Бранским в модели имперских ритмов [Бранский, 2000].

ПРИМЕРНЫЕ ПАРТИИ (5)

Политический ислам в Поволжье
   Данный геополитический конфликт, развертывающийся на наших глазах на российской территории, интересен тем, что одна из сторон использует в качестве основного тактического приема работу с идентичностями, в том числе – с идентичностями противника.
   Политический ислам
   В последние десятилетия в исламском мире набирает силу идеология исторического реванша. Мусульмане все чаще говорят о том, что и капитализм, и коммунизм оказались тупиковыми ветвями развития человеческого общества. И только ислам дает единственно верное направление движения. Наиболее радикальными выразителями этой идеологии являются так называемые исламисты, чьи позиции в современном мусульманском обществе как никогда сильны.
   Традиционные мусульманские общества реагировали двумя разными путями на столкновение с технологически и экономически превосходящей их западной культурой.
   Первый тип реакции носил модернизаторами характер, направленный на приспособление к западной культуре в целях преодоления разрыва в развитии. В конечном счете это подразумевало трансформацию ислама.
   Второй тип реакции – фундаменталистский, который проявляется и наиболее заметен в исламистской форме. Его задачи – стать равным Западу не путем усвоения западной культуры, но путем укрепления и развития собственных мировоззренческих и культурных оснований, основанных на Исламе.
   Исламизм противостоит всем иным идеологиям, политическим системам и общественно-политическим проектам как секулярным, светским. Тем самым главный источник глобальной дестабилизирующей активности, связанной с исламом, заключается в непримиримом конфликте по линии исламизм-секуляризм.
   Исламизм – идеология и практическая деятельность, ориентированные на создание условий, в которых социальные, экономические, этнические и иные проблемы общества, где наличествуют мусульмане, а также между государствами, будут решаться исключительно с использованием исламских норм, прописанных в шариате. Иными словами, речь идет о реализации проекта по созданию политических условий для применения исламских (шариатских) норм во всех сферах человеческой жизнедеятельности. Поэтому исламизм называют политическим или политизированным исламом. «Тем самым исламизм представляет собой одну из политических идеологий и в этом отношении функционально сравним с другими политико-идеологическими системами»[61].
   Под именем исламизм понимаются различные политические движения, возникающие в разных частях мира, объединяемые фактами глобальной дестабилизирующей активности При этом учитываются идеологические и организационные, стихийные и сознательно регулируемые, внутренние и международные, мирные и насильственные аспекты. Устанавливается также сложная и напряженная связь исламизма с исламом: всякий исламист – мусульманин, но не всякий мусульманин – исламист.
   Все экстремистские и террористические организации, относимые наблюдателями к исламизму, эксплуатируют ислам и призывы к исламской солидарности для мотивации и оправдания своих насильственных действий – международного джихада.
   Для них ислам – не просто религия, с помощью которой человека можно сделать чище и добродетельнее. Это оружие запугивания и принуждения, предназначенное для покорения «неверных», равно как и немусульманских стран.
   Основные идеологические принципы радикальных исламистов:
   • международный исламизм поощряет внетерриториальную лояльность, утверждая, что требования лояльности по отношению к транснациональной «Умме» и исламская солидарность стоят выше лояльности национальному государству, гражданином которого является мусульманин, за исключением случая, если это мусульманское государство;
   • международный исламизм не признает национальных границ и отстаивает право мусульман отправляться и разворачивать джихад повсюду для защиты и помощи собратьям-мусульманам;
   • международный исламизм подчеркивает религиозный долг исламских сил в мусульманском (светском) государстве, даже если они в меньшинстве, захватывать власть путем организованного насилия в целях последующего установления диктатуры шариата;
   • исламизм считает многопартийную демократию, как принцип государственной организации, несовместимой с пропагандой и очищением ислама;
   • исламизм оправдывает идеологический и физический террор как оружие для навязывания своей воли, а также право исламистов на помощь мусульманам в немусульманских странах даже
   • путем насилия для достижения их целей.

Россия как среда проникновения исламской идентичности

   Современная Россия в ее нестабильном состоянии, обусловленном множеством причин, в том числе исторического порядка, напрямую столкнулась с внутренними и внешними проблемами, создаваемыми разворачивающимся в последние двадцать лет с особой силой «исламским ренессансом» – явлением, которое носит сегодня глобальный характер и которое успело породить радикальные и экстремистские течения исламизма.
   С точки зрения безопасности страны проблема состоит прежде всего в следующем:
   • мусульманское население страны в советский период оказалось лишенным высоких богословских традиций, что во многом предопределяет возврат к религии в более упрощенных, обрядово-бытовых формах, часто носящие архаичный и ригидный характер;
   • на этом фоне – в период трансформации и неустойчивого состояния страны – извне провоцируется влияние именно радикальных течений ислама, зачастую наиболее агрессивных и приверженных его транснациональной трактовке.
   Стремление к коллективной идентичности (или самосознанию) – религиозному, этническому, социально-групповому, возрастному – это нежелание быть поглощенным, ассимилированным. Для множества людей и человеческих сообществ, принадлежащих разным культурным и религиозным традициям, недостаточно быть гражданином страны. Гражданство соотносится с государством – так сложилось в западном обществознании. Но, как известно, западноевропейское государство – национальное. Т. е. гражданская идентичность по европейским меркам соответствует национальности, в нашем понимании этнической идентичности.
   Мировые религии, ислам и христианство, преодолевают этничность. Однако в сознании самих носителей конфессиональной идентичности последняя часто отождествляется с этнокультурными особенностями (языком, поведением и т. д.) того или иного общества. Очень часто происходит этнизация религии, когда религиозные обычаи становятся частью этнического (национального) самосознания.
   Кроме того, по отношению к России следовало бы рассматривать и цивилизационную идентичность, которая обладает большей значимостью, чем принадлежность к государству, а часто к нации и конфессии. Особенно это существенно для обществ, переживающих «эпоху перемен». На сегодня эта проблематика не имеет достаточной проработки – существует только ряд исторических и геополитических обобщений.
   В нынешнем положении России, с ее слабостью общественных и государственных институтов, особое значение имеют важнейшие социально-психологические факторы новейшего времени:
   • повышенное стремление отдельной личности найти опорный момент самоидентификации в крайне напряженных условиях современной жизни;
   • надежда найти ответы на сугубо современные вопросы путем обращения к традиционным формам существования.
   Новая гражданская идентичность – россияне – не была принята всем населением страны. Сказалась недостаточность одномерной – гражданской – идентичности. Кроме того, и само государство по многим характеристикам стало уподобляться одной из корпораций. Была сделана попытка задать, используя феномен этнической (и религиозной) мобилизации, вторую идентичность – часто более значимую. Это было реализовано усилиями ряда региональных национальных элит (Татарстан, Башкирия, Чечня).
Тактика политического ислама в России
   В Ульяновской области ПФО используются, в частности, следующие мотивы борьбы за идентичность.
   Деградация/исламизация русского населения. Естественная на почве алкоголизации/криминализации потеря идентичности. В качестве головного этноса в русском секторе выступают местные чуваши, имеющие сильные традиции локальной внегосударственной идентичности (язычество). Ситуация усугубляется тем, что по отношению к чувашам из Чувашии их ульяновские соплеменники выступают в качестве лидеров (более экономически успешны, лучше сохранили чувашство). Выход из устоявшегося алкогольно-преступного быта, потребность в котором ощущается с самых ранних этапов экономического преуспевания, пока состоит только в принятии ислама в той или иной его форме. Показательный пример: семья русских, выходцев из Средней Азии (беженцы), имея пользующуюся повышенным спросом профессию (автослесарь высшего класса), смогла адаптироваться в г. Ульяновске (обеспечить материально и морально неунизительное положение) только после принятия ислама. Стойкая культура молодежно-криминальных группировок является еще одним резервом для исламизации, так как по опыту известно, что выйти из группировки не платя отступного возможно только в случае «ухода в мечеть».
   Потеря российской идентичности местным исламским духовенством. Реально гражданином России, рассчитывающим на административный ресурс и частично использующим его, является лишь недееспособный (старость и тяжелое заболевание) муфтий РДУМ УО в составе ЦДУМ Аюб-хазрат Дебердеев. Все остальные муллы ведут самостоятельную политику в треугольнике: незримо присутствующие арабы-спонсоры—обл. администрация—инертная исламская общественность. Инертность исламской общественности временна, она вызвана процессом взаимоадаптации разных по культурному коду групп в рамках исламского надэтнического единства: татары—русские—чуваши—выходцы из Средней Азии (узбеки, таджики)—вайнахи.
   В конце 80-х годов в области было лишь 9 мечетей. Теперь их количество – 84 и приблизилось к количеству православных храмов (105). Однако заслуги бывшего все эти годы муфтием А. Дебердеева практически нет. В большинстве прихожане строили мечети самостоятельно (многие мечети становятся очень прибыльными коммерческими предприятиями, что является одной из главных причин такого быстрого роста количества мечетей), без поддержки РДУМ. Сам муфтий в районы выезжал редко, очень мало занимался вопросами религиозного образования имамов и подготовки квалифицированного руководства РДУМ, способного поддержать муфтия в сложных вопросах внутриконфессиональных разногласий. Аюба-хазрата, очевидно, полностью устраивала роль единоличного представителя интересов мусульман Ульяновской области, которая приносила ему немалые дивиденды.
   Тесные отношения с Саудовской Аравией удалось установить братьям Тахиру и Мансуру Шангареевым, которые получили значительные суммы на строительство здания татарско-арабского колледжа и его деятельность. Братья несколько раз подолгу жили и обучались в Саудовской Аравии. Сочетание высокого уровня технического развития с исламским фундаментализмом произвело сильное впечатление на Шангареевых (о чем неоднократно с восхищением рассказывал Мансур), и они стали первыми проповедниками идей «чистого ислама» в Ульяновской области.
   Главной целью Шангареевых сразу же стал А. Дебердеев, который мешал им распространять свое влияние. Шангареевы создали религиозную мусульманскую организацию «Байт-Аллах», от имени которой стали вести борьбу с Дебердеевым. На первом этапе борьба велась на уровне очень умело развернутой пропаганды. Основным средством стало распространение порочащих А. Дебердеева слухов: о присвоении им средств прихожан («вор не может быть муфтием»), о плохом знании им Корана («муфтием должен быть самый знающий»), о нарушении требований Корана (пьянство вместе с Т. Таджуддином, в том числе во время поста) и др.
   Такая пропаганда стала давать свои результаты (особенно в Ульяновске), тем более что в отличие от А. Дебердеева сторонники Шангареевых не боялись работать с «массами». Вторым этапом стали захваты мечетей в г. Ульяновске (своих мечетей «ульяновские фундаменталисты» практически не строили). Опираясь на подготовленную группу сторонников в мечети (чаще всего это пожилые бабаи, привлеченные пропагандой и различными материальными поощрениями), Шангареевы проводили в мечети собрание прихожан и избирали нужного им имама. Таким образом они взяли под контроль пять мечетей в г. Ульяновске, ранее входивших в РДУМ.

Культуры и цивилизации

   Хотя «спектроскопия» по государствам и этносам позволяет ввести в геополитику субъектность (поименно назвать «игроков» за «мировой шахматной доской»), она является вторичной по отношению к классификации, задаваемой параметром цивилизация.
   Представление о различных цивилизациях (культурно-исторических общностях), сосуществующих на земном шаре, было введено в науку Н. Данилевским. Он же связал формирование цивилизации с особенностями господствующих ландшафтов и показал, что цивилизации не смешиваются между собой и изменяются только в исторических масштабах времен.
   Для А. Тойнби цивилизации всегда являлись «ответом на вызов» [Тойнби, 1995]. Тем самым и классифицировались они по типам вызовов (вызов моря, вызов пустыни, вызов тропического леса…). К сожалению, великий английский историк не опубликовал свои представления об иерархии вызовов, поэтому построить эвристическую картину цивилизаций в рамках модели А. Тойнби затруднительно.
   Но не эвристичен и популярный ныне С. Хантингтон, который подошел к понятию цивилизации скорее с позиции Н. Данилевского или О. Шпенглера, нежели А. Тойнби. Американский исследователь не определяет само понятие, вернее, определяет – и очень подробно, но чисто описательно, что по сути одно и то же.
   С. Хантингтон понимает под признаками цивилизации «культурную общность»: язык, историю, религию, обычаи [Хантингтон, 2003]. В рамках такого подхода решительно невозможно объяснить, почему между Испанией и Ирландией есть «культурная общность», а между Россией и Польшей ее нет. Чтобы защититься от подобных возражений, автор выкладывает на стол следующую карту: каждый сам знает, к какой цивилизации он принадлежит[62]. Иными словами, спектроскопия цивилизаций вытекает из рассмотренной выше рамки идентичности.
   Выдвигая этот тезис, С. Хантингтон оказывается перед необходимостью, во-первых, ответить на вопрос, какие идентичности образуют, а какие не образуют цивилизаций (ибо последних в рамках модели С. Хантингтона насчитывается только восемь), и, во-вторых, доказать, что никакие идентичности никогда не смешиваются. Ни того ни другого автор не делает.
   С. Хантингтон считает первичным признаком, порождающим расслоение Человечества на цивилизации, этноконфессиональную идентичность. Во всяком случае, он говорит:
   «Можно быть наполовину арабом и наполовину французом, сложнее быть наполовину католиком и мусульманином».
   Но почему? В эпохи Халифата или Реконкисты такая самоидентификация была устоявшейся и довольно распространенной практикой. Да и позднее конфессиональные различия отступали перед опасностью или выгодой. Отец Мушкетона из бессмертного романа А. Дюма «избрал для себя смешанную протестантско-ка-толическую веру». В это же время на островах Карибского моря произошло столкновение идентичностей и ответом на фразу: «мы повесили их не как французов, а как еретиков» было: «вас повесят не как испанцев и католиков, а как бандитов и убийц». В сущности, автор делает очень далеко идущие выводы из такого случайного и преходящего явления, как развернувшийся на рубеже тысячелетий «парад конфессиональных идентичностей». И даже одной, а именно мусульманской, конфессиональной идентичности. Можно согласиться с автором, когда он настаивает на судьбоносности «мусульманского возрождения» для Запада (во всяком случае, с необходимостью учитывать современный политический ислам как стратегический фактор спорить не приходится), но вот имеет ли это социальное явление теоретическое значение? В конце концов, никто не доказал, что распространение политического ислама представляет собой естественный, а не сконструированный социальный процесс.
   Вероятно, построения С. Хантингтона можно исправить и конкретизировать (в результате «Конфликт цивилизаций» превратится, скорее всего, в осовремененную форму «России и Европы» Н. Данилевского), однако и модернизированная версия будет содержать все «родовые признаки» индуктивного подхода, малопригодного для геополитического анализа.
   Попытаемся мыслить в аналитической парадигме.
   Назовем технологией любой проектор информационного пространства на онтологическое. Определим цивилизацию как образ жизни, заданный в виде совокупности общественно используемых технологий и рамочных ограничений, наложенных на эти технологии. Иными словами, цивилизация есть способ взаимодействия носителей разума с окружающей средой.
   Рамочные принципы, маркирующие цивилизации, можно выбирать различными способами. Таким образом, можно по строить несколько цивилизационных разложений, которые – при одинаковом числе параметров отбора – должны быть эквивалентными. Собственно, те инварианты, которые будут оставаться неизменными при любых «вращениях» в пространстве параметров, и должны рассматриваться нами как наиболее фундаментальные социальные общности, формы существования Человечества.
   В рамках восьмиаспектной структуры информационного пространства [Седых, 1996], модель рамочных принципов цивилизации может быть построена дихотомическими разложениями:
   • время – пространство,
   • личность – масса,
   • рациональное – трансцендентное,
   • духовное – материальное.
   Такой подход выделяет 16 возможных цивилизаций, не все из которых, однако, существуют в реальности. Эквивалентное распределение по цивилизациям предлагает анализ по мирам-экономикам А. Кондратьева [Кожаринов, 2001); А. Неклесса [Неклесса, 1996] использует спектроскопию, основанную на мировом разделении труда.
   Стороны каждого бинарного разложения связаны некоторым аналогом принципа неопределенности В. Гейзенберга и не могут быть совмещены в рамках одной психики. Человек, во всяком случае человек с сегодняшней структурой высшей нервной деятельности, не в состоянии интегрировать своим мышлением картины мира, отвечающие принципу развития (время-ориентированная цивилизация) и принципу соответствия, известному как «дао» (пространственно-ориентированная цивилизация). Просто потому, что семантический спектр понятия «дао» на любом время-ориентированном языке пуст: «Дао, которое можно выразить словами, не есть подлинное дао».
   Предложенная дихотомическая классификация удовлетворительно описывает «хантинггоновское разложение», в парадигме которого осуществляется современное американское геополитическое планирование. Тем самым она прагматически удобна.
   Инфопсихологическая модель позволяет выделить три вполне сформировавшиеся, осознающие себя самостоятельные цивилизации (см. карту 2).
 
   Карта 2. Карта цивилизаций
   I – Евроатлантическая цивилизация
   II – Русская цивилизация
   III – Исламская цивилизация
   IV – Восточная цивилизация
 
   Западная, или Евроатлантическая, цивилизация относится к времяориентированным, личностным, рациональным, материальным. Иными словами, ее парадигмальные ценности: развитие – человек (свобода) – разум (познание) – богатство. Эта цивилизация составляет основу Ойкумены, она сосредоточила в своих руках более половины накопленных человечеством ресурсов и играет ведущую роль в большинстве международных организаций.
   Евразийская цивилизация включает Китай, Корею, Японию, Индию, некоторые страны Юго-Восточной Азии. Эта цивилизация пространственно– и коллективориентирована, духовна. Рациональность ее не определена, поскольку современная Евразийская цивилизация представляет собой суперпозицию двух очень близких культур: рационального конфуцианского Китая и трансцендентной буддистской Индии.
   Евроатлантическая и Евразийская цивилизации взаимодополнительны, что указывает на отсутствие почвы для серьезных конфликтов между ними. (Мир поделен, причем каждый из партнеров владеет именно той его «половиной», которая представляет для него ценность).
   Напротив, Афразийская (Исламская) цивилизация подобна Западу почти во всем: она времяориентирована, рациональна, материальна. Единственное разграничение происходит на уровне коллективности: мир Ислама – общинноориентирован. В данном случае никакой дополнительности нет: цивилизации ведут остро конфликтное существование и делят конечные материальные ресурсы.
   Современное мировое право, Евроатлантическое по своему происхождению, не позволяет принадлежащей к другой цивилизации стране, ее лидерам или бизнесменам войти в мировую элиту без утраты внешней (проявляемой) идентичности. Это не критично для евразийской цивилизации, где идентичность носит внутренний характер, однако исламскими народами воспринимается как вызов.
   Понятно, что евразийская цивилизация «привязана к месту»: диаспоральные китайцы, корейцы, индусы и т. п. не принадлежат к ней (обычно они включены в жизнь цивилизации страны пребывания). Напротив, Евроатлантическая и Афразийская цивилизации носят фрактальный характер: каждый эмигрант служит в данном случае каналом экспансии, «квантом-переносчиком» атрибутивных признаков своей цивилизации.
   Цивилизации структурируются в виде культур, отличающихся друг от друга граничными условиями. Например, интерпретацией исходных цивилизационных принципов (свобода для всех или свобода для элит? свобода материальная или свобода духовная?).
   Цивилизации разделяются структурообразующими принципами, связанными соотношением неопределенности. Вследствие этого взаимопонимание цивилизаций или их представителей – чрезвычайно сложный и длительный процесс, обычно сопровождающийся построением специфической культуры-транслятора. Культуры, сосуществующие в рамках одной цивилизации, различаются только убеждениями, поэтому возможен любой, сколь угодно сложный их синтез.
   Обратим внимание на относительную бедность цивилизационной структуры мира: из шестнадцати возможных структур реализовано всего три, причем одна из них занимает пять геополитических единиц (Америка, Австралия, европейский и русский субконтиненты, Еврамерика), вторая – две единицы (АТР и индийский субконтинент) и третья – одну (Афразия)[63].
   Заметим здесь, что положение России на «карте цивилизаций» уникально: страна находится на пересечении векторов всех трех великих цивилизаций. Что, собственно, и делает нашу страну одним из пяти или шести игроков на «мировой шахматной доске».

ПРИМЕРНЫЕ ПАРТИИ (6)

Мировой кризис 1914 года как «война цивилизаций»
   Многое навсегда ушло из истории с залпами «салюта наций», прозвучавшими 11 ноября 1918 года – слишком многое, чтобы мысли историка не обращались снова и снова к событиям Мирового Кризиса.
   Дело не только и не столько в человеческих жертвах Великой войны, дело не в огромных материальных и финансовых потерях. Хотя эти потери многократно превысили осторожные подсчеты довоенных теоретиков, называть их «неисчислимыми» или «превосходящими человеческое воображение» неоправданно. В абсолютных цифрах людские потери были меньше, нежели от эпидемии гриппа 1918—1919 гг., а материальные – уступали последствиям кризиса 1929 г. Что же касается относительных цифр, то Первая Мировая война не выдерживает никакого сравнения со средневековыми чумными эпидемиями. Тем не менее именно вооруженный конфликт 1914 г. воспринимается нами (и воспринимался современниками) как страшная, непоправимая катастрофа, приведшая к психологическому надлому всю европейскую цивилизацию. В сознании миллионов людей, даже не задетых войной непосредственно, течение истории разделилось на два независимых потока – «до» и «после» войны. До войны – свободное общеевропейское юридическое и экономическое пространство (лишь политически отсталые страны – вроде царской России – унижали свое достоинство паспортным и визовым режимом), непрерывное развитие по восходящей – в науке, технике, экономике; постепенное, но неуклонное возрастание личных свобод. После войны – развал Европы, превращение большей ее части в конгломерат мелких полицейских государств с примитивной националистической идеологией; перманентный экономический кризис, метко прозванный марксистами «общим кризисом капитализма», поворот к системе тотального контроля над личностью (государственного, группового или корпоративного).
   Обычно рассказ о политической истории Первой Мировой войны начинают с аннексии Германией Лотарингии и Эльзаса. Находясь в безнадежном военном положении, Франция была принуждена подписать мирный договор, который даже немцы не считали сколько-нибудь справедливым. Аннексии, против которой возражал Бисмарк, персонифицирующий политическое руководство новоявленной Империи, требовали – и добились – победители из Прусского Генерального штаба. Свои резоны имелись у обеих сторон.
   Франция – в лице правительства, парламента и народа – отказалась признать захват Эльзаса и Лотарингии.
   Это означало, что отныне при любых правительствах и при любых обстоятельствах Париж будет вести последовательную антигерманскую политику, причем тяга к возвращению утраченных территорий станет во Франции национальной сверхидеей, если не национальной паранойей. Само по себе это, конечно, делало неизбежной (в более или менее отдаленном будущем) новую франко-германскую войну, но никак не предрешало ее общеевропейского характера.
   Надо заметить, что, поставив своей непременной целью возвращение восточных департаментов (и ориентировав соответствующим образом пропаганду), Франция не проявила должной государственной мудрости. Ее политика стала предсказуемой. Это означало, что вне всякой зависимости от авторитета своей армии и степени экономического процветания Франция перестала быть субъектом международной политики и сделалась ее объектом. Грамотно используя ограничения, которые «великая цель» возвращения Эльзаса накладывала на внешнеполитические акции Третьей Республики, Францией стало возможно манипулировать. Но в таком случае французская политика должна быть признана несамостоятельной и говорить о германо-французских противоречиях как о причине или даже одной из причин Первой Мировой войны нельзя.
   Внимательно посмотрев на довоенную политическую карту Европы, мы увидим, что объяснить характер и происхождение Мирового Кризиса 1914 г., отталкиваясь от традиционно понимаемых геополитических интересов стран-участниц конфликта, невозможно. Германия играет в Мировой войне роль нападающей стороны, не имея вообще никаких осмысленных территориальных притязаний. Идеологи пангерманизма говорили, разумеется, об аннексии Бельгии, русской Польши и Прибалтики, но как серьезная политическая цель эти завоевания никогда не рассматривались, поскольку теории «жизненного пространства» еще не существовало, а с геополитической точки зрения пространство Империи и без того было избыточным. Что же касается требования о переделе колоний, то сомнительно, чтобы оно вообще когда-либо выдвигалось[64]. Франция, выступающая под знаменем реванша и возврата потерянных территорий, напротив, обороняется. Россия, которой исторической судьбой уготовано южное направление экспансии (Зона проливов и Ближний Восток), планирует операции против Берлина и Вены. Пожалуй, только Турция пытается (правда, безуспешно) действовать в некотором соответствии со своими геополитическими целями.
   Сравним эту ситуацию с Русско-японской войной 1904—1905 гг. (примерная партия (1)). В том конфликте экономические интересы стран сталкивались в Корее и Маньчжурии. Японские острова перекрывали русскому флоту выход в Тихий океан. С другой стороны, географическое «нависание» Российской Империи над Японией сдерживало японскую экспансию в любом стратегическом направлении. При сильном русском Тихоокеанском флоте Япония не могла продвигаться ни на континент, ни к южным морям, ни к архипелагам островов центральной части Тихого океана. Перед нами типичный геополитический конфликт, когда ни одна из сторон не может достигнуть своих внешнеполитических целей без подавления другой.
   Заметим, что, несмотря на всю ожесточенность боевых действий на море и на суше, война рассматривалась обеими сторонами как ограниченная. Ни для Японии, ни тем более для России преобладание в Корее и на Тихом океане не было вопросом выживания. Потому Россия и заключила благоприятный для Японии мир, далеко не исчерпав своих возможностей продолжать военные действия. Война закончилась, как только ее стоимость превысила в глазах России значимость конфликта.
   Итак, в случае Русско-японской войны стороны действовали в соответствии со своими геополитическими интересами. Возникший конфликт они решили в форме ограниченной войны.
   В Первой Мировой войне стороны действуют если не прямо против собственных интересов (Германия, Австро-Венгрия), то во всяком случае «перпендикулярно» им (Россия). Возникающий конфликт разрешается в форме всеобщей войны и крушения мира.
   Ортодоксальный марксизм, объясняющий происхождение Великой войны экономическими причинами – прежде всего острейшей конкурентной борьбой между Германией и Великобританией, вероятно, ближе к истине, нежели традиционная геополитическая концепция. Во всяком случае, Британо-германское экономическое соперничество действительно имело место. Резкий рост промышленного производства в Германии (при сравнительно низкой стоимости рабочей силы) серьезно подорвал позиции «мастерской мира» на рынках и вынудил правительство Великобритании перейти к протекционистской торговой политике. Поскольку преференционные тарифы для стран Британской Империи (идея Джозефа Чемберлена) провести через парламент не удалось, протекционизм привел к заметному увеличению «транспортного сопротивления» Империи. Это не могло не повлиять на состояние финансово-кредитной мировой системы с центром в Лондоне и опосредованно – на мировую систему торговли. Между тем именно положение «мирового перевозчика» обеспечивало Великобритании экономическое процветание и политическую стабильность.
   На рубеже веков Германия переходит к строительству огромного военного и гражданского флота. Пользуясь ясной поддержкой со стороны государства, крупнейшие немецкие судоходные компании (ГАПАГ и Норддейчланд Лайн) выходят на первое место в мире по суммарному тоннажу судов водоизмещением более 5000 тонн. Суда этих компаний последовательно завоевывают самый престижный в торговом судоходстве приз – Голубую ленту Атлантики. Речь идет, следовательно, о самой основе экономического и политического могущества Великобритании – о владении морем.
   Экономическое содержание структурного конфликта, приведшего к Первой Мировой войне, очевидно. Увы, именно в данном случае динамика экономических показателей выступает лишь отражением более глубоких социальных процессов. В конечном счете Великобритания заплатила за участие в войне цену, неизмеримо превышающую все реальные или надуманные потери от немецкой конкуренции. За четыре военных года мировые финансово-кредитные потоки, ранее замыкавшиеся на Лондонский сити, переориентировались на Уолл-стрит. Следствием стало быстрое перетекание английских капиталов за океан. Великобритания начала войну мировым кредитором. К концу ее она была должна Соединенным Штатам более восьми миллиардов фунтов стерлингов. (Для сравнения – совокупные затраты Великобритании в ходе «дредноутной гонки» 1907—1914 гг. не превышали 50 миллионов фунтов.)
   Разумеется, финансовые круги в Великобритании прекрасно оценили ситуацию и выступили в 1914 г. против вступления страны в войну. (Равным образом категорическими противниками войны были германские промышленники.) Иными словами, легенда о «заговоре банкиров против мира» не выдерживает критики. Вообще, обосновывать неограниченную войну торговыми, финансовыми или иными деловыми причинами – не слишком серьезно…
   «Вещи, которые поважнее мира и пострашнее войны», редко лежат в меркантильной плоскости и обычно определяются психологией масс, то есть – в рамках воззрений К. Юнга – носят архе-типический характер. Ожесточенность, с которой сражались народы, указывает на то, что речь шла не о деньгах, не о сравнительно ничтожных территориальных приобретениях, не о политическом престиже. Так защищают свой очаг, свой образ жизни, свою культуру.
   Колоссальные успехи цивилизации в XIX столетии были прежде всего успехами Великобритании, «мастерской мира». Через всю английскую литературу викторианской эпохи проходит невозмутимая гордость англичанина своим отечеством.
   Но «владеющий преимуществом обязан атаковать под угрозой потери этого преимущества». И нелегко осознать эту обязанность – снова и снова рисковать кораблями, людьми, честью, судьбой народа – для того, чтобы только сохранить достоинство, гордость, цивилизационный приоритет.
   Германия за вторую половину XIX века превратилась из конгломерата третьестепенных государств в сверхдержаву. Скорость ее экономического развития значительно превысила английские темпы. На рубеже веков немцы впервые почувствовали себя великой нацией с великим будущим.
   Таким образом, в качестве основного вопроса войны выступает вопрос о цивилизационном приоритете – о праве на лидерство, по сути о владении миром. (Разумеется, здесь «владение» следует понимать не как оккупацию, а скорее в духовном смысле. Некогда Сатана показал Христу «все царства земные» и сказал: «Поклонись мне, и ты будешь владеть ими». Разговаривая с Сыном Божьим, Князь Тьмы тоже не имел в виду «чечевичную похлебку» завоевания.)
   Конфликт дополнительно усугублялся тем, что Британская и Германская Империи принадлежали к разным цивилизациям.
   Это утверждение выглядит достаточно неожиданным, однако его подтверждает весь ход войны. В конце концов, как было показано А. Тойнби, именно межцивилизационные конфликты отличаются максимальной ожесточенностью [Тойнби, 1995].
   …Когда речь идет о судьбе того уникального транслятора между информационным пространством и Реальностью, который мы называем своей Цивилизацией, никакая цена не кажется чрезмерной.
   Исследуя семиотическую культуру Третьего Рейха, Бержье и Понель пришли к выводу о ее магическом характере. Под маской машинной, рационалистической, западной цивилизации таилась совершенно иная – чуждая нам – структура. Интуитивно ощущая это, многие авторы связывали германский фашизм со Средневековьем. Однако это не более чем упрощение, попытка найти подходящее слово для обозначения объекта, у которого нет и не может быть имени. Таким же упрощением является и формула Бержье: нацизм есть магия плюс танковые дивизии.
   Установление структуры магической цивилизации гитлеровской Германии выходит за рамки данной работы. Разумно, однако, поставить вопрос: неужели развитая чужая цивилизация могла быть создана за неполные полтора десятилетия нацистского господства? Не будет ли более естественным предположить, что ее формирование началось задолго до Гитлера? В конце концов, «Общество Туле» было создано еще при кайзере…
   Сложность в том, что немецкая цивилизация по очень многим параметрам близка к классической западной. (Поэтому всегда есть соблазн объяснить отклонения как ошибки или преступления.) Можно даже сказать, что в статике эти цивилизации совпадают. Различие в динамике – германская цивилизация изначально содержала значительно большую долю Хаоса[65], нежели европейская. Потому она быстрее развивалась. Потому она была менее устойчивой, с явно прослеживающимися тенденциями к социальному суициду.
   Представить немцев, олицетворение порядка, параграфа, закона, как обитателей Хаоса, трудно. Однако поставим вопрос, почему это именно немцы и именно на границе веков, то есть на вершине своего развития, стали карикатурным воплощением дисциплины? («Будет ли в Германии революция?» – «Нет, потому что революции в Германии запрещены распоряжением кайзера». «Разве вы умеете водить самолет?» – «Согласно пункту первому, параграфа третьего, раздела седьмого Инструкции немецкий офицер обязан уметь все».)
   Видимо, именно такие, смешные с точки зрения внешнего наблюдателя, попытки «упорядочить Хаос» поддерживали связь государства и нации с упорядоченной Реальностью.
   Заметим здесь, что умный и наблюдательный А. Блок называет германский гений «сумрачным», то есть неясным, неопределимым, и противопоставляет его «острому галльскому смыслу».
   Итак, две цивилизации, одна из которых стала великой, а другая хотела ей стать, столкнулись в схватке не на жизнь, а на смерть. Схватке, ставкой в которой была будущая картина мира.

Культуры и цивилизации: Мета-онтологическая модель

   Современный подход к понятию цивилизации отказывается от обязательной аналитической дихотомии, используя взамен сложную мыслеконструкцию, известную как мета-онтологическая система координат. Эта система, представляющая собой единство трех ортогональных миров: плана идей, плана вещей и плана людей (носителей разума). В каждом из этих миров задается своя системная иерархия. Например, для плана людей такая иерархия может иметь вид: человек—семья—этнос—государство—Человечество.
   Категория времени в этой модели не задана явно и рассматривается как мера взаимодействия мета-онтологических миров. Такое взаимодействие по построению имеет тройственную природу и разбивается на мыследействие (план вещей + план идей), социодействие (план людей + + план идей), онтодействие (план вещей + план людей).
   В рамках построенной модели технология есть любая маршрутизация, сшивающая мысле-, социо– и онтодействие. Соответственно цивилизация определяется начальной (и она же конечная) точкой обхода, направлением обхода, уровнем иерархии, по которому производится обход.
   Теоретически таких уровней может быть сколько угодно. Практически ни одна цивилизация не оперирует отдельными людьми или, напротив, всем человечеством, и реально выделяются три структурных уровня, соответствующих различным административным организованностям.
   Наиболее простой из этих организованностей является ПОЛИС, самоуправляющаяся и самообеспечивающаяся община, жизнь которой регулируется гражданским правом, освященном религией, но не сводящимся к ней. ПОЛИСная структура тяготеет к демократичности, отделению науки и искусства от религии и права. Как правило, ПОЛИС поддерживает принцип развития и включает в семантический оборот понятие личность.
   Обычно число граждан ПОЛИСа ограничено количеством людей (семь! – по Аристотелю), которые умещаются на центральной площади. ПОЛИСы тяготеют к открытости, смешиванию различных деятельностей, охотно развивают торговлю.
   Альтернативой ПОЛИСу служит НОМОС, для которого характерно единство физических законов (законов природы), социальных законов (права) и трансцендентных законов (воли Богов). Соответственно различие между природой, обществом и Божеством не проводится. Высший общественный иерарх не замещает Бога на земле, он сам есть такой Бог. Он повелевает миром данного НОМОСа, дарует жизнь, обрекает на смерть, поддерживает мировое равновесие.
   Жизнь в социосистемах-НОМОСах регулируется одним структурообразующим процессом, являющим собой единство природного явления и производственной деятельности. НОМОС замкнут и ограничен как в пространстве, так и во времени.
   Наконец, наиболее сложным иерархичным уровнем является КОСМОС, организованность, объединяющая в единую структуру неоднородные государства, разные области которых управляются разными смысловыми, правовыми, религиозными системами.
   Характерным признаком КОСМического государства является наличие некоего зародыша «мета-права»: рамочных принципов, порождающих любое частное («областное») право. Часто космическое мета-право принимает форму идеологической или трансцендентной системы, иногда оно сводится к единой сакральной фигуре «символа империи».
   КОСМические государства с неуклонностью порождают развитую бюрократию, переводящую мета-закон в управленческие решения. Соответственно КОСМОС тяготеет к аристократическим системам управления, которые в каких-то случаях маскируются под демократические представительные структуры, а в каких-то – под абсолютную монархию, но во всех случаях сохраняют основополагающий принцип – существование номенклатуры и ведомств.
   Понятно, что КОСМические государства не имеют и не могут иметь единого структурообразующего процесса, кроме процесса управления. Динамические противоречия системы складываются из зон напряженности на областных границах – административных, экономических, смысловых – и постоянной борьбы областей с имперским мета-правом. Соответственно КОСМические структуры динамически неустойчивы: они либо пульсируют с характерными периодами порядка поколения, либо порождают внешнюю экспансию в форме агрессии или эмиграции.
   Предложенная модель позволяет выделить девять возможных цивилизаций (с точностью до направления обхода), что меньше, нежели в классической дихотомической схеме (шестнадцать), но явно больше, чем наблюдается в действительности.
   Схема «мета-онлогических вращений» показывает, что природа цивилизаций может меняться, хотя и очень медленно, поскольку изменение подразумевает многократный обход «координатной системы», накопление изменений и затем трансформацию господствующей технологии. Наиболее вероятен переход на другой иерархический уровень: например, развитие от ПОЛИСа к КОСМОСу либо, напротив, деградация КОСМОСа до НОМОСа. Цивилизация может выстроить некий промежуточный структурный уровень. Чаще всего это свидетельствует о системной катастрофе и редукции «государственной административной картинки». Так, НОМОС может истончиться до ЛЕГОСа, цивилизационной структуры, в которой единый закон, пронизывающий все стороны жизни и порождающий внятные поведенческие стандарты, редуцируется до юридического, установленного людьми и для людей закона. Человек, существующий внутри ЛЕГОСа, считает, что правовое общество охватывает не только носителей разума, но также животных и даже мертвую природу. Мир НОМОСа довольно неуютен (с точки зрения КОСМического мышления), но он самосогласован и способен к развитию. Мир ЛЕГОСа можно понять как пародию, карнавал, шутку, но эта шутка повторяется из года в год, из десятилетия в десятилетие – с совершенно серьезным видом. Конечно, рано или поздно «больная» цивилизация либо выздоровеет: восстановит у себя НОМОС, создаст КОСМОС, или найдет новую жизнеспособную цивилизационную структуру, – либо умрет.
   Современные западные культуры[66] больны. ЛЕГОСом, что характерно для США и большой части Западной Европы. ТЕУСом[67] (изолированная, но вместе с тем едва ли не самая западная из всех культура Ватикана). ТЕХНОСом[68] (исчезнувшая советская цивилизационная структура).
   КОСМОС и ПОЛИС также имеют свои «больные» подуровни. Так, первый может вырождаться в ЛИНГВОС (культура, построенная на сугубо языковом формате) или в ЭТНОС (это рождает совершенно фантастический, но короткоживущий оксюморон – моноэтническую империю). Второй обычно сводится к потерявшей трансцендентную составляющую МУНИЦИПИИ – самоуправляющейся общине, не имеющей своего информационного гения-покровителя, утратившей миссию развития и смысл существования.
   В процессе естественного развития цивилизации (например, от НОМОСа к КОСМОСу) могут возникнуть весьма необычные ситуации, когда маршрутизация, задающая господствующую технологию и вместе с ней цивилизацию, проходит «план» людей на уровне КОСМОСа, в то время как мир идей еще сохраняет характерные для НОМОСа структуры. Такое противоречие есть повод и причина развития.
   В этой связи нет необходимости тревожиться (в долгосрочной перспективе) поведением современного политического ислама. Он – всего лишь структура, временно пытающаяся на КОСМическом уровне оперировать НОМОСными смыслами.

ПРИМЕРНЫЕ ПАРТИИ (7)

Война цивилизаций по С. Хантингтону, или Юг против Запада
   Что может противопоставить сегодняшний Юг милитаристской машине Запада? Абсолютному превосходству западных вооружений и приемов ведения войны? Разве не доказала уже «Буря в пустыне» (не говоря уже об Афганистане и позднейшей кампании в Ираке, триумфально завершившейся пленением Саддама Хуссейна), что варварство ни при каких условиях не способно противостоять цивилизации?
   Заметим прежде всего, что ставка на превосходство в вооружении часто оказывалась битой. Лучшее оружие не помогло ни Римской Империи, ни империи Чжурдженей, ни Киевской Руси. Связано это стремя факторами.
   Во-первых, оружие имеет тенденцию к распространению. В силу факта взаимодействия с Империей варварская периферия – пусть с некоторым опозданием, но получает имперские военные технологии. Различие в вооружениях нивелируется – тем быстрее, чем медленнее развивается наука и техника Империи.
   Во-вторых, новейшие оборонные технологии требуют развитой инфраструктуры. Тем самым они более уязвимы, нежели традиционные. Наконец, в-третьих, исход сражения не всегда может быть решен техническим превосходством.
   Во всяком случае, исходить в оценке перспектив межцивилизационного конфликта только из факта технико-экономического превосходства Запада представляется опасным.
   Германия после Версаля была неизмеримо слабее своих будущих противников во Второй Мировой войне. С разрушенной транспортной системой, голодающая, лишенная армии и флота, с полностью подорванными финансами, какую опасность могла она представлять для англо-французской коалиции?
   Уже Кувейтский кризис 1991 г. четко показал, в чем сила Запада и в чем его слабость. Иными словами, в ходе «Бури в пустыне» была похоронена старая стратегия Юга и, возможно, родилась новая.
   При непредвзятом анализе противник должен был прийти к следующим выводам:
   • Техническое превосходство европейцев является подавляющим и не может быть нейтрализовано военными средствами.
   • Запад эффективно действует в военной области, если ему удается добиться единой политической реакции на события.
   • Запад крайне медлителен. Время его реакции на события составляет несколько месяцев.
   • Запад безразлично относится к материальным потерям.
   • Запад крайне чувствителен к людским потерям.
   • Потери среди мирного населения оказывают на Запад еще более сильное воздействие, нежели потери солдат.
   На основании этих выводов может быть построена новая стратегическая концепция.
   Как всегда, при взаимодействии более слабой в военном отношении системы с более сильной, речь идет о партизанских действиях. Точнее – о наступательной партизанской войне. То есть о партизанских действиях на территории противника, слабые и разрозненные попытки которых называют сейчас «терроризмом».
   Действия террористических групп (палестинские, алжирские боевики, ИРА и т. п.), как правило, направлены на достижение чисто тактических целей. Цели эти тривиальны. Обычно их можно свести к деньгам либо – к освобождению из тюрем других террористов. Лишь совокупность актов террора способна привести к эффекту в оперативном масштабе.
   Исключение составляют действия группы Басаева в Буденновске, где террористы с самого начала ставили перед собой военно-политические цели оперативного масштаба и почти добились стратегического результата. И разумеется, исключение составляет грандиозный террористический акт, осуществленный 11 сентября 2001 года на территории Соединенных Штатов Америки и приписываемый Усаме бен Ладану и организации «Аль-Кайеда».
   Чеченская война должна занять особое место в истории конфликта «Юг—Запад». Впервые в единоборстве с исламскими боевиками европейская армия потерпела поражение.
   (По Лиддел-Гарту: выигрыш в войне есть достижение мира, который, хотя бы с вашей точки зрения, был бы лучше довоенного. Чем бы ни кончились боевые действия в Чечне, Россия, потерявшая честь, союзников, людей, деньги и престиж, войну уже проиграла.)
   Тем самым изучение особенностей данного конфликта приобретает приоритетное значение для обеих противоборствующих цивилизаций.
   Не подлежит сомнению то, что российская армия в Чечне действовала (и поныне действует) не лучшим образом.
   Однако разве не действия противника заставили ее так действовать?
   Любая армия имеет свои достоинства и недостатки. Суть военного искусства в том и заключена, что победитель создает обстановку, в которой недостатки его войск не видны, а достоинства проявляются максимально. И каковы бы ни были слабости господина Грачева как военного министра, сделали эти слабости заметными воины и полевые командиры «республики Ичкерия».
   Суть стратегии политического ислама в Чечне может быть охарактеризована следующим образом:
   а) в области психологии – постоянно провоцировать противника на совершение действий, позорных для европейской армии (бомбардировка городов, убийство мирных жителей, мародерство и пр.). За счет этого способствовать международной изоляции противника и создавать у своих людей чувство превосходства над захватчиками;
   б) в обороне – партизанская война, опирающаяся на тесное взаимодействие труднообнаруживаемых лагерей боевиков в горах и своих сторонников в населенных пунктах. В связи с этим федеральная армия постоянно втягивалась в дорогостоящие бои за эти населенные пункты. Операции либо на деле приводили к геноциду, либо могли быть истолкованы как геноцид дудаевской пропагандой;
   в) в наступлении – действия террористических групп против мирного населения противника на его территории. Последнее создавало многочисленные внутриполитические проблемы и приводило к ужесточению войны, то есть к игре по правилам Юга.
   Эффективность данной стратегии видна уже по истерической реакции на нее. Потери от буденновского теракта, которые трудно назвать чрезмерными, привели к множественным скандалам, политическому кризису и требованиям мира едва ли не «любой ценой». Еще более серьезным мог оказаться эффект «Норд-Оста», если бы не высокопрофессиональные действия российского спецназа и не сильнейшее давление, своевременно и умело оказанное на российские СМИ.
   Следует отметить, что война со стороны чеченских фундаменталистов носит оборонительный характер, каких-либо активных целей они перед собой не ставят.
   Представляет интерес активный, «бен-ладеновский», вариант террористической стратегии.
   Итак, пусть некоторая условная Южная страна стремится военными методами добиться решения своих внешнеполитических задач и готова идти на риск столкновения с Европой. Рассмотрим стратегические приемы, которые при этом могут быть использованы.
   Прежде всего адекватная стратегия должна быть не оборонительной (как в случае Кувейтского кризиса), а наступательной, то есть военные действия должны быть перенесены на территорию европейского противника. Далее, следует стремиться к максимальным людским потерям с обеих сторон, причем по возможности к потерям среди мирного населения. Наконец, по мере развития операции связность противника должна неуклонно понижаться. Все это должно привести к резкому падению морально-психологического состояния противника, к развитию паники, общественному и политическому кризису, выход из которого Запад будет искать на пути «мира на любых условиях». При благоприятном стечении обстоятельств должно предусматриваться развитие операции вплоть до крушения западной цивилизации.
   Этим требованиям удовлетворяет концепция «насыщающего террористического нападения».
   Суть операции состоит в организации на территории европейского противника ряда террористических актов, направленных исключительно на уничтожение мирного населения. При желании можно «прикрыть» силовым «зонтиком» важнейшие военные и промышленные объекты, можно обеспечить охраной политическое и военное руководство, но ни армия, ни спецназ, ни госбезопасность не в состоянии защитить все детские сады, школы, больницы и родильные дома (приводится наиболее вероятный список объектов-целей).
   Подготовка террористических групп, действующих против неохраняемых целей, может быть минимальной. С точки зрения «южного» менталитета, эти состоящие из женщин и детей и убивающие женщин и детей группы чрезвычайно дешевы и высокоэффективны. Причем они эффективны не только, когда убивают, но и когда погибают.
   Массовые скоординированные действия таких групп приведут к панике. Нельзя заранее предсказать, какой будет реакция подвергнувшейся нападению европейской страны, но можно с уверенностью заключить, что она окажется неадекватной и приведет к дальнейшему усложнению обстановки.
   Так, возможно резкое ужесточение пограничного контроля. Поскольку группы, естественно, будут переброшены на территорию противника до и, скорее всего, задолго до возникновения кризиса, ни к какому результату, кроме понижения общей связности транспортной сети, это не приведет. Далее, рано или поздно паника дойдет до стадии «охоты на ведьм» – со всеми вытекающими последствиями.
   Попытки армии и полиции справиться с самими терактами и особенно с их последствиями, обсуждения нарастающих как снежный ком проблем в правительствах, парламентах, на уровне ООН «забьют» транспортные и информационные сети. Попытки «все прикрыть и ничего не отдать» быстро исчерпают возможности силовых структур реагировать на быстро усложняющуюся обстановку.
   К дополнительным проблемам может привести оперативная схема «Вальс Отражений» – засылка на территорию противника безоружных людей, имитирующих действия террористических отрядов. Уничтожение таких групп недопустимо с позиций европейской этики и означает победу «Юга». Игнорировать же эти группы не представляется возможным, поскольку они усложняют и без того тяжелую для сил правопорядка обстановку.
   Когда террор и «Вальс Отражений» достигнут локального максимума, наступит время для «включения» второго этапа «насыщающего террористического нападения»: применения биологического оружия.
   Высокая связность европейской транспортной сети делает цивилизацию чрезвычайно уязвимой для нападения с использованием бактериологического оружия. Практически невозможно предотвратить появление в ряде крупнейших международных аэропортов смертников, зараженных инфекцией с длительным инкубационным периодом. Распространение болезни будет начато еще в мирный период, а случаи массовых заболеваний должны быть приурочены к пику террора.
   При применении серьезных и трудноизлечимых (особенно при массовой заболеваемости) инфекционных болезней количество жертв к концу второй недели «биологической» стадии превысит десятки тысяч. Насколько можно судить, этого достаточно для того, чтобы в сегодняшней Европе пало любое правительство. Тогда наступит момент для перехода к третьей стадии – внезапному удару резервными, специально подготовленными, «дорогими» боевыми группами по военным объектам – прежде всего по аэродромам, диспетчерским центрам, транспортным узлам, атомным электростанциям, культурным и историческим центрам.
   Поскольку к этому моменту возможности вооруженных сил Европы будут сведены к минимуму, этот удар имеет реальные шансы на успех. Потеря господства в воздухе означает для современной европейской армии полное и безоговорочное поражение.
   Таким образом, возникает последовательное «насыщение» возможностей охранных, медицинских и чисто военных структур. За счет «эффекта насыщения» оборона полностью разваливается – с очевидным и страшным стратегическим результатом.
   Итак, мы должны заключить, что, несмотря на колоссальное военное превосходство Запада, существует стратегия, позволяющая, скажем так, как минимум заставить Запад перейти к стратегической обороне. (Что, собственно, и продемонстрировала атака «башен-близнецов»: при всей внешней активности стратегия США в конфликте носит оборонительный характер, действия в Центральной Азии и на Ближнем Востоке будут, по всей видимости, прекращены после смены Президента, войска будут выведены).
   Но для основанной на экспансии Империи оборона означает поражение.

Домен, социальная форма северной цивилизации

   Итак, «невооруженным глазом» в современном глобализованном мире можно разглядеть три основные цивилизации, причем если различие между Западом и Востоком прослеживается на протяжении всей мыслимой истории, то цивилизация Юга существенно более молода.
   В рамках мета-онтологического подхода вырисовывается следующая картина. Запад весь лежит на КОСМическом уровне, но его культуры имеют «родимые» пятна своего различного происхождения. Если Североамериканские Соединенные Штаты изначально строили у себя КОСМОС, то средневековая Европа представляла собой царство ПОЛИСов, а Ватикан и Франция, «старшая дочь католической церкви», все время воссоздавали классические НОМОСные системы отношений. Так что сегодняшнее единство вполне может вылиться в серьезный раскол по линии господствующей архетипической иерархии.
   Для Запада начальной и конечной точкой маршрутизации является человек (ориентация на личность), направление мета-онтологического вращения рационально – онтодеятельность предшествует мыследеятельности, а последняя социодеятельности.
   Для Востока маршрутизация начинается в мире идей, направление обхода рационально – от мира идей в мир людей и лишь затем в мир вещей: социодействие предшествует онто-действию, оргпроект – проекту. Характерный иерархический уровень – НОМОС.
   Наконец, Юг начинает технологические маршруты в мире вещей, находится на иерархии НОМОСа[69] и обходит координатную систему в том же направлении, что и все остальные – рационально. Можно себе представить Юг, овладевший космическим уровнем иерархии, но это будет уже совсем другая цивилизация и «совсем другая история».
   Итак, восемь цивилизаций С. Хантингтона свернулись в три, причем Запад остался Западом, и в этом смысле название одной из глав труда американского исследователя идеально отражает содержание: «Запад против всех остальных». Различие между замкнутыми, живущими в остановленном (с точки зрения европейца) времени буддистской и конфуцианской культурами мы определили как цивилизационно несущественное. Может быть, зря. Исторически Китай всегда придерживался «рационального» направления обхода, в то время как в культуре Индии прослеживаются трансцендентные устремления. В перспективе это может оказаться важным, но, впрочем, не в рамках стратегического подхода С. Хантингтона.
   Что действительно вызывает недоумение, так это выделение в самостоятельную сущность Японской цивилизации. Даже сами японцы не скрывают, что их утонченная культура представляет собой крайнюю, «островную» форму культуры Китая, из которого Страна восходящего солнца заимствовала все – от иероглифов до единоборств. Если считать особенности японской культуры настолько существенными, то и Запад придется разделить на несколько фракций: различие между США и Германией заведомо сильнее, нежели между Китаем и Японией.
   Относительно латиноамериканской «цивилизации» все уже сказано. Нельзя же в самом деле использовать страницы геополитического трактата для обоснования империалистических устремлений, к тому же давно удовлетворенных… Проблема Африки остается открытой. Можно согласиться с С. Хантингтоном, что там что-то формируется, но это что-то станет кризисом завтрашнего дня.
   И еще остается Россия, которую С. Хантингтон, вероятно по договоренности с РПЦ, именует «православной цивилизацией», хотя едва ли 10% ее населения серьезно относится к религии и вряд ли более 1 % из числа «относящихся» способны внятно объяснить, чем православные отличаются от католиков.
   Россия, в особенности – Россия Петра, как правило, претендовала на роль самостоятельной культуры в рамках Западной цивилизации. Это стремление стать частью Запада подогревали тесные контакты петербургской элиты с европейскими столицами. Как следствие, Петербург, столица и воплощение Империи, быстро приобрел имидж города более западного, нежели сам Запад. В советское время этот образ несколько потускнел, но до конца не стерся.
   Постперестроечные события похоронили надежды российской интеллигенции на действительную унию с западным миром. Во-первых, выяснилось, что никто не ждет Россию в этом мире. Во-вторых, оказалось, что именно теперь Евроатлантическая цивилизация вступила в период глубокого кризиса, да к тому же оказалась на грани войны. Наконец, в-третьих, определилось, что, следуя путем «конкордата», Россия не только найдет, но и потеряет. Может быть, не столько найдет, сколько потеряет.
   Исторически сложилось так, что Россия выполняет роль «цивилизации-переводчика», транслируя смыслы между Востоком и Западом (а в последние десятилетия – между Югом и Западом). Таково ее место в общемировом разделении труда. Положение «глобального переводчика» в мире, структурированном Западом, привело к своеобразному характеру российских паттернов поведения: они всегда неосознанно маскировались под чисто западные.
   В результате русский поведенческий паттерн оказывается скрытым от взгляда социолога: он воспринимается – в зависимости от системы убеждений исследователя – либо как «недозападный»[70], либо же – как «перезападный».
   В действительности этот паттерн просто другой, что, как мы увидим, дает нам возможность отнести Россию к совершенно самостоятельной и уникальной культуре, имеющей предпосылки к формированию на своей основе четвертой основной цивилизации современности – Севера.
   Первой из таких предпосылок является наличие в сугубо российской иерархии мира людей отдельного структурного уровня. Если Восток (а в известной мере и Юг) есть цивилизации этносов/НОМОСов, если Запад представляет собой цивилизацию нуклеарной семьи, развившуюся до КОСМических размеров, то характерным российским явлением считается домен.
   Домен представляет собой группу людей численностью обычно 10—20 человек, идущих по жизни как единое целое. Домен всегда имеет лидера, разумеется неформального, и вся структура домена выстраивается через взаимодействие с лидером. Интересно, что связи внутри домена не носят национальной, религиозной, родовой, групповой, семейной окраски. Вернее, каждый человек связан с лидером (и с другими членами домена) по-разному: для каждой конкретной пары можно указать природу связующей силы, но придумать единое правило для всего домена невозможно. В отличие от кланов домены динамически неустойчивы: они живут ровно одно поколение.
   Структура домена выглядит довольно рыхлой, что не мешает домену реагировать на любые внешние события как единое целое. Это проявилось, в частности, после дефолта 1998 года, когда социальные паттерны восстановились удивительно быстро – примерно на порядок быстрее, чем это должно было произойти по расчетам западных социологов, ориентирующихся на иерархический уровень семьи.
   Идентичность домена является скрытой, поэтому его существование можно установить только тонкими косвенными исследованиями. Очень похоже, однако, что именно доменной структуре русский этнос обязан своей эластичностью («ванька-встанька», как известно, один из общепризнанных символов русского народа), а также высочайшим потенциалом социокультурной переработки.

Россия как трансцендентная цивилизация

   Второй важнейшей особенностью России является трансцендентный характер русской культуры. В рамках трехмерной мета-онтологической модели для России, как и для Запада, отправной/конечной точкой является мир людей. Однако обход осуществляется в противоположных направлениях: Евроатлантическая цивилизация сначала связывает мир людей с миром вещей (рациональная, предметная деятельность), а затем мир вещей с миром идей. Для русской культуры характерно первичное связывание мира людей с миром идей (иррациональная, информационная деятельность).
   Таким образом, наши различия с Западом очень существенны. Но:
   • уровень домена лежит между ПОЛИСом и НОМОСом и, как правило, трудно обнаружим (особенно в те периоды истории, когда Россия занимает привычную для себя нишу Империй и существует на иерархическом уровне КОСМОСа[71]);
   • еще сложнее определить направление обхода мета-онтологической доски —различается не столько сама деятельность, сколько трансцендентное обоснование этой деятельности, которое, как правило, не рефлектируется.
   То есть при минимальном желании Россию можно воспринять как «неправильный Запад» и приступить к исправлению ошибок. Проблема, однако, в том, что исправить ошибки, вытекающие из цивилизационной парадигмы, практически невозможно: за каждым исправлением будет вырастать новая задача.
   Так, при всем желании невозможно инициализировать в России западное отношение к авторскому праву. И равным образом – восточное отношение к государству. Внутри некоторых пределов устойчивости (как показал опыт монголо-татарского нашествия, эти пределы очень широки) при любых операциях с русским социумом будет восстанавливаться доменная структура общества и трансцендентный характер его существования.
   Это обстоятельство наряду с выраженным кризисом евроатлантической общности ставит на повестку дня вопрос о самостоятельной русской (северной) цивилизации: ее провозглашении, ее парадигмальных принципах, ее жизненных форматов и производственных стандартов.
Санкт-Петербург – «окно в Европу» или «город-миф»
   Такое провозглашение может, на мой взгляд, состояться только в Санкт-Петебурге, городе инноватики, городе имперских смыслов, трансграничном городе. Петербург можно и должно рассматривать в качестве примера города, который правильно размещен на мета-онтологической «доске». Как и всякий живой город, он социален и материален. Как очень немногие города, он образует собственную «астральную проекцию» на мир идей, «небесный Санкт-Петербург». Более того, Санкт-Петербург нарочито трансцендентен, нарочито литературен. Даже для наших гостей с запада – Санкт-Петербург – это город-текст.
   В действительности, возможно, дело обстоит даже сложнее.
   Применение системного оператора к миру идей позволяет выделить три уровня высокоструктурированной информации.
   Простейшим из них является уровень текста. Тексты создаются при помощи символов, обретают литературную, живописную, музыкальную или иную семиотическую форму. На уровне текстов существуют такие информационные конструкты, как голем, эгрегор, душа города. На этом уровне естественное превращается в искусственное и наоборот.
   Глубже расположен уровень мифа, заархивированного в текстах нарративами, а в коллективном бессознательном – архетипами. Известно всего два структурообразующих мифа: о бродяге, умирающем на Голгофе, и о страннике, потерявшем свой дом и скитающемся в Средиземном море.
   Мифы порождают столь сложные информационные объекты, как динамические сюжеты. И здесь более чем уместно вспомнить, что Петербург – в ряду таких городов, как Александрия и Константинополь, – сам по себе образует динамический сюжет.
   Мифы смешивают возможное и невозможное, модифицируя вероятности. Создаются мифы при помощи языка образов (паттернов).
   Санкт-Петербург представляет собой город-миф «по построению». Он остается таковым и сегодня, и, очень может быть, скоро мы будем говорить не о реальном Петербурге вещей и зданий и не об объективном Петербурге обывателей и гениев, но о мифологическом Петербурге. Городе сюжетов и текстов.
   Наконец, еще выше находится уровень сказки, о котором мы не знаем практически ничего, кроме того, что на этом уровне смешивается живое и неживое.

Глава 4
Глобальная этнотектоника

Антропоток

   Важным геополитическим понятием, позволяющим строить динамические модели взаимодействия цивилизаций, является антропоток[72]. В традиционном смысле антропоток это «человеческие течения» – сезонные и вековые, локальные и глобальные миграции – от переезда в соседнюю деревню до великого переселения народов. Обобщенно антропоток есть произвольный процесс, проходящий с изменением любого из значимых (с позиции исследователя) параметров, описывающих общество.
   В геополитике антропоток трактуется более узко: как социальный процесс, переносящий идентичность. Иными словами, антропоток рассматривается в качестве силы, формирующей геополитическую карту мира.
   Антропоток направлен, как правило, против градиента социальной температуры[73]. При равенстве социальных температур антропоток направлен в область наибольшей капитализации.
   Кратко рассмотрим современную картину ант-ропотока:
   а) «Западный перенос».
   При анализе географических обусловленностей развития Евроатлантической цивилизации обращает на себя внимание медленный, но неуклонный процесс сдвига информационной, деловой, производственной, демографической, цивилизационной активности с востока на запад (закон Брукса Адамса). Если отложить по оси X время, а по оси Y – долготу местонахождения социоэкономического центра господствующей в данное время евроатлантической культуры (последовательно: Двуречье, Египет, Греция, Рим, Испания, Франция, Великобритания, Восточное побережье США, Западное побережье США), получится гладкая экспоненциальная кривая. Следовательно, со временем западный перенос ускоряется.
   Антропоток Брукса Адамса переносит идентичность, но не ее носителей: «западный перенос» не является миграцией (хотя может сопровождаться ею, примером чему служит колонизация Нового Света).
   В настоящее время центр деловой активности Евроатлантической цивилизации перемещается с Западного побережья США в Азиатско-Тихоокеанский регион, что в отсутствие выраженных миграционных процессов мы должны интерпретировать как нарастающую конфликтность, проявляющуюся в культурной и экономической областях.
   б) Кадрово-демографический «пылесос».
   В настоящее время на территории Земли можно выделить два основных типа воспроизводства населения. Для первого из них характерно значительное превышение рождаемости над смертностью (среднее приведенное[74] число детей в семье четыре человека). Численность населения таких этносов быстро растет[75] за счет падения жизненного уровня населения.
   Для второго типа воспроизводства смертность больше рождаемости, а среднее количество детей в семье незначительно превышает единицу. Понятно, что население таких этносов падает, в то время как жизненные стандарты остаются исключительно высокими.
   В результате вдоль ряда государственных и даже геополитических границ создается нестерпимое демографическое давление – по одну сторону границы катастрофическая перенаселенность, по другую – антропологическая пустыня[76].
   Поскольку современные государственные границы носят мембранный, полупроницаемый характер, через них начинают проникать легальные и просачиваться нелегальные мигранты. Образуется антропоток, выравнивающий демографические потенциалы, но разрушающий господствующие на приграничных территориях идентичности.
   Различие между демографическими статистиками носит фундаментальный характер и не может быть преодолено административными, юридическими или экономическими мерами[77], тем самым мы должны прогнозировать дальнейшее нарастание демографического антропотока.
   В настоящее время наиболее значимыми являются три компоненты этого потока:
   • освоение китайцами русского Дальнего Востока;
   • проникновение исламской идентичности в южные округа России, прежде всего в Поволжский;
   • исламизация Западной Европы.
   Первый их этих процессов не внушает каких-либо опасений. Во-первых, он носит контролируемый характер, а во-вторых, направлен на заселение территорий, которые с ландшафтной точки зрения являются антропопустынями, а в рамках геополитики – пустошами.
   Напротив, второй процесс может – и будет – иметь серьезные геополитические последствия. В связи с характерными особенностями дорожной сети России Волжско-Уральский регион играет первостепенную роль в обеспечении целостности русского субконтинента. Речь, следовательно, идет о вероятном расколе этой геополитической общности на устойчивую западную часть и «крошево» геополитических обломков, которые, скорее всего, будут ассимилированы растущим центральноазиатским блоком. Так или иначе, Поволжский Федеральный округ является ныне зоной заведомой геополитической нестабильности.
   Третий процесс также развивается не в пользу Европы и европейски-ориентированных культур, которые уже потеряли Северную Африку и имеют единственный опорный пункт на восточном побережье Средиземного моря – Израиль. Даже если этот пункт удастся удержать, это не компенсирует проникновение афразийской цивилизации в северное Средиземноморье, тем более что Турция продолжает удерживать зону Проливов.
   Демографический антропоток усугубляется политикой «кадрового пылесоса», осуществляемой США и ЕС. С конца 1960-х годов качество образования начало ухудшаться во всех развитых странах, принадлежащих Евроатлантической цивилизации, причем сформировался тренд, согласно которому степень развитости абстрактного мышления у выпускника средней школы линейно падает с востока на запад.
   В этих условиях Европейский Союз и США монтируют глобальные интеграционные проекты, которые по оценкам специалистов потребуют в течение 25 лет около ста миллионов квалифицированных специалистов, причем значительная часть этих специалистов должна будет иметь не навыки, а знания. Такого количества кадров на Западе нет, и подготовить эти кадры в разумные сроки не представляется возможным.
   Единственным приемлемым выходом представляется программа «кадрового пылесоса»: привлечение к своим программам зарубежных специалистов. При этом США может рассчитывать на эмиграцию из Западной Европы, страны ЕС совершенно открыто говорят об использовании русских и восточноевропейских мигрантов. Учитывая объявленное количество рабочих мест, речь идет о колоссальных человеческих потоках – порядка нескольких миллионов человек в год.
   Будет образовано мощное «человеческое течение», направленное с востока на запад и сравнимое по объему с потоком эмигрантов в период колонизации американского континента. Причем в данном случае из Европы выкачивается наиболее образованный слой населения, то есть – человеческий капитал. Тем самым, наряду с антропопустынями, в Восточной и (в меньшей степени) в Западной Европе возникает вакуум идентичности.
   в) Аккреционные процессы.
   Речь идет о тривиальных миграциях, направленных от периферии к крупным промышленным и культурным центрам, прежде всего – к столицам. Аккреционный антропоток ускоряет процессы урбанизации, но при этом способствует созданию антро-попустынь в демографически деградирующих этносах.
   г) «Релаксационные» миграции.
   Этот тип миграций возникает при любых нарушениях геополитического (и просто политического) равновесия. Речь идет о согласовании этнокультурной карты с новыми жизненными реалиями. Релаксационные миграции увеличивают устойчивость субконтинентов ценой их «социального нагрева».
   д) «Индукционные» миграции.
   В обществе, подвергающемуся давлению со стороны более структурированного, более развитого общества, возникает и растет слой людей, которые не могут позиционировать себя ни в рамках местной традиционной, ни в рамках пришлой индукционной идентичности. Происходит скрытый раскол: создается самостоятельная «культура изгоев», не имеющая источников к существованию и поэтому избыточно пассионарная. Как следствие, общество переходит к экспансии – либо в форме эмиграции (представители «вытесненной» субкультуры покидают страну), либо в форме агрессии (они опять-таки покидают страну, но – вооруженные). В настоящее время процесс глобализации – усиление культурного и экономического давления Евроатлантической цивилизации на остальной мир – привел к резкой активизации индукционных миграций.

Этнокультурные плиты

   Сопоставим условную «карту цивилизаций» и геополитический «чертеж» земного шара (см. карту 3). Рассмотрим и ту и другую схему в историческом развитии, обращая внимание на динамику демографических, финансовых и товарных потоков, места и даты крупных военных столкновений, динамику революций и гражданских войн.
 
   Карта 3. Этнокультурные плиты
 
   Мы придем к выводу, что подобно геологическим континентам геополитические континенты также перемещаются. Их движение, разумеется, мгновенно в геологическом масштабе времен, но если говорить о характерных временах исторических процессов, то геополитические блоки перемещаются очень медленно, сообразуясь, словами Л. Фейхтвангера, «с часовой стрелкой истории».
   Единицей геополитического «дрейфа континентов» служит «век», причем речь идет о неком условном времени смены исторических парадигм, лишь иногда приближенно совпадающим со столетием.
   В каждую эпоху взаимное расположение геополитических континентов и вектора их движения обусловливают зоны и интенсивности конфликтов, а также формы этих конфликтов (от культурной экспансии до войны на уничтожение).
   Прозрачная параллель с теорией «дрейфа материков» А. Вегенера приводит нас к мысли ввести некий аналог литосферной плиты.
   Рассмотрим этнос с четко фиксированными цивилизационными парадигмами, отрефлектированными социокультурными рамками и проявленной макроскопической идентичностью (пассионарностью). Подобный этнос (суперэтнос в терминологии Л. Гумилева) с неизбежностью структурирует себя в виде империи.
   В рамках аргументации Н. Данилевского суперэтнос «привязан» к определенному ландшафту, обусловившему особенности его семантики и в конечном счете сформировавшему архетип. Назовем этнокультурной плитой единство суперэтноса, историко-географического ландшафта, породившего суперэтнос, и присоединенного семиотического пространства, порожденного суперэтносом.
   Иначе говоря, этнокультурная плита есть Представление Цивилизации в пространстве этнических групп. Заметим, что одна Цивилизация может иметь несколько Представлений, отвечающих разным культурам, но несколько Цивилизаций не могут образовывать одного Представления. Сформулируем основные законы движения плит: Этнокультурные плиты могут меняться в размерах и перемещаться по земному шару.
   Причины роста или сокращения этнокультурных плит носят демографический характер: плиты меняются в размерах по мере естественного и миграционного изменения численности суперэтноса.
   Источником движения этнокультурных плит являетсяантропоток.
   Плиты могут поглощаться пустошью вследствие утраты суперэтносом идентичности: общество израсходовало пассионарность или потеряло идентификационные культурные/цивилизационные рамки.
   Плиты со слабо выраженной идентичностью могут ассимилироваться плитами с ярко выраженной идентичностью. В целом исторический процесс сопровождается, по-видимому, укрупнением плит с соответствующим уменьшением их числа.
   Иногда – очень редко – плиты могут рождаться. Как правило, такие процессы происходят на грани исторических эпох и сопровождаются резким изменением характеров товарных/финансовых/демографических потоков в окрестности формирующейся плиты.
   Под действием антропотока этнокультурные плиты свободно перемещаются по геополитическим пустошам – территориям, не имеющим собственной проявленной идентичности.
   Этнокультурные плиты влияют друг на друга, причем возможны два различных варианта:
   • плиты взаимодействуют в семантическом пространстве, но разделены в физическом (надвиг);
   • плиты непосредственно взаимодействуют в физическом пространстве (столкновение).
   Надвиг происходит, когда между взаимодействующими геополитическими структурами находится препятствие (океан, пустошь, плита-посредник). При надвиге, как правило, происходит передача идентичности без физического перемещения носителей этой идентичности. Конфликты надвига чаще всего обретают форму торговой войны, иногда – культурной войны и культурной блокады.
   Столкновения плит почти всегда сопровождаются открытой вооруженной борьбой.
   Столкновение (а в некоторых случаях и надвиг) могут привести к расколу одной или нескольких плит. Как правило, раскол происходит по линиям наименьшей связности, определяемым «транспортной теоремой». Процесс дробления плиты в обязательном порядке сопровождается войной, чаще гражданской.
   Описанные законы представляют собой фундамент глобальной этнотектоники, современной формы геополитики.
   В формализме этнотектоники можно дать формальное объяснение процессам глобализации: глобализация есть изменение характера взаимодействия этнокультурных плит вследствие резкого сокращения площади «геополитической пустоши».
   Заметим в заключение, что ответом общества на нарастающую иммиграцию и связанное с ней изменение идентичности служит натурализация. Если модель антропотока объясняет, за счет чего перемещаются этнокультурные плиты, то модель натурализации отвечает на вопрос, каким образом эти блоки сохраняют свою идентичность в процессе взаимодействия. В настоящее время геополитическая структура процессов натурализации ясна не до конца, однако не подлежит сомнению, что натурализация возможна в том и только том случае, если этнос-хозяин безусловно доминирует над мигрантами в пространстве смыслов.
   Это подразумевает сохранение рамки языка как непременного условия существования этнокультурной плиты.

Метод сценирования

   Одним из наиболее удобных, хотя и трудоемких методов перспективного геополитического анализа является сценирование геополитической позиции.
   Исторически техника сценарного управления возникла как рефлексия техники проектного управления.
   Модель прямого директивного управления («счетной игры»), построенная во второй половине XIX столетия, уже в ходе Первой Мировой войны столкнулась с непреодолимой трудностью, известной как кризис аналитичности[78]. Суть проблемы состояла в одинаковости мышления сторон, вернее, в схожем уровне грамотности такого мышления. Как следствие, любое управленческое действие было прогнозируемым и встречало адекватный и также прогнозируемый ответ: пространство директивных решений, некогда практически пустое, превратилось в плотную среду, препятствующую любому изменению своего состояния.
   Кризис аналитичности проявился в первой четверти XX столетия во многих областях деятельности (военное дело, экономика, наука, даже музыка и шахматы). Было предложено несколько вариантов выхода из возникшей ситуации:
   • насыщение управленческих решений субъективным элементом – «произволом»;
   • создание ситуаций, которые невозможно рассчитать в реальном времени;
   • нарушение общепринятых правил игры («сдвиг рамки»);
   • применение метаоператора и выход в первый рефлексивный слой («управление управлением»).
   Обоснование первого варианта было разработано Э. Ласкером для частного случая шахматной игры. Ласкер выдвинул принцип, согласно которому для выигрыша партии следовало идти на ослабление своей позиции, то есть принимать заведомо ошибочные, а потому и априори непредсказуемые решения. В государственной практике «метод Ласкера» был апробирован диктаторскими режимами и показал недостаточную эффективность – как и все техники, подразумевающие личную гениальность высшего управленческого звена (Пользователя).
   Содержанием второго варианта было «бегство от аналитичности»: использование в управлении ситуаций, которые при данном уровне техники не поддавались аналитическому расчету. Этот прием также широко использовался шахматистами, но последние годы показали его неприемлемость: для быстродействующего шахматного компьютера даже очень сложная позиция остается аналитической[79], и красивые жертвы, не поддающиеся точному расчету, воспринимались им как обыкновенная ошибка. И наказывались соответственно. Понятно, что реальная жизнь – не шахматная доска, где число вариантов формально является конечным. Однако «физически неаналитические» ситуации современными средствами вообще не управляются: отсутствует всякая предсказуемость, а тем самым и ресурс управления.
   Нарушение «правил игры» представляет собой альтернативную форму «бегства от аналитичности». Опыт показал, что достигнутые таким способом преимущества носят кратковременный характер и не окупают общее снижение безопасности, управляемости и предсказуемости мира. Вообще говоря, этически необоснованные действия – это всегда тактический выигрыш за счет отказа от стратегической перспективы.
   Четвертый вариант предполагал создание механизма управления над полем всевозможных управленческих решений (управление управлением, управление директивными балансами). Такой механизм, интегрирующий в единую целевую рамку самые разные деятельности, получил название проектного управления.
   Важно понять, что всякий проект подразумевал оргпроектное решение и возврат на конечном (деятельностном) этапе к директивному управлению – часто на докорпоративном технологическом уровне[80].
   В течение второй половины XX века происходило постепенное укрупнение проектности с переходом на рубеже столетий к мега-проектам. Понятно, что мегапроекты сами по себе оказывались совершенно неуправляемыми, что затрудняло их реализацию и зачастую приводило к самым неожиданным побочным результатам. К концу века произошло насыщение мирового проектного пространства (первого рефлексивного слоя) «обломками» мета-проектов, текущими проектами, проектами, подлежащими утилизации. Плотная проектная среда приобрела системные свойства и начала препятствовать всякому изменению своего состояния: на смену кризису аналитичности пришел кризис проектности.
   Ситуационное управление есть попытка решить этот кризис апробированным способом: выходом в следующий рефлексивный слой, созданием механизма управления над полем возможных проектных решений (управление проектностью, управление проектными балансами), интегрирование проектов в единую целевую рамку.
   Здесь необходимо иметь в виду, что полной аналогии между сценированием и проектированием нет. Во-первых, следующий шаг невозможен: по теореме о метаоператорах метаоператор над полем метаоператоров есть метаоператор (сюжет в пространстве сюжетов есть сюжет)[81]. Во-вторых, сценирование заключает в себя не только искусственные сконструированные проекты, но и естественные тренды – сценарий в отличие от проекта представляет собой дуальный объект. В-третьих, сценарий более субъективен, нежели проект.
   В отличие от проектного мышления, лежащего в плоскости классических представлений о Реальности (коммутирующие алгебры, формальная траектория развития, динамическая задача в формулировке Коши), сценарное мышление имеет квантовую природу (некоммутирующие алгебры, пространство траекторий и интеграл по траекториям, динамическая задача в формулировке Шредингера, соотношение неопределенности).
   Тем не менее как проектное мышление подразумевает оргпроект и возврат в директивное пространство, так и сценарное мышление требует оргсценария и возврата в проектное пространство.
   Формально различные сценарии следует рассматривать как альтернативные версии истории[82], из которых одна выделена тем, что именно с этой версией отождествляет себя Пользователь[83]. Таким образом, хотя ситуационный подход заключается в создании матрицы сценариев, такая матрица не является вполне симметричной. Среди многих сценариев выделяется один Базовый, который Пользователь желает претворить в текущую Реальность.
   Не следует считать, что концепция Базового сценария является отказом от метода сценирования в пользу проектной логики. Прежде всего альтернативные сценарии оказывают влияние на Базовый (причем не только в критических «точках ветвления», но и в пределах всего исторического континуума: альтернативная Реальность стремится стать текущей). Далее, логика мышления отнюдь не возвращается к классической – сценирование подразумевает квантовую природу истории. Наконец, управленческое действие заключается не в проектировании (упаковке группы директивных решений в проект), а в выстраивании сюжета (упаковке группы проектов в сценарий).
   Отметим, что сценарий сам по себе не конструктивен. Он лишь демонстрирует некоторые потенциальные возможности ситуации и может восприниматься как сложная рефлективная игра над полем исторических вероятностей.
   Будем называть сценированием систему мыследеятельности, содержащую:
   • онтологию сценирования, то есть сценарную модель;
   • целеполагание (мотивацию) сценирования;
   • рамки сценирования;
   • технику сценирования;
   • пространство сценирования, заданное в форме матрицы сценариев;
   • рефлексию сценирования;
   • восстановление рамки проектности.
   В настоящее время рассматривается два основных подхода к онтологии сценирования: динамический (исторический) и калибровочный (мета-исторический).
   Исторический подход не содержит никаких онтологических предположений о природе времени и о философии истории. Поскольку этот подход был разработан в середине XIX столетия, первоначально он использовался в рамках позитивистских представлений об историческом процессе.
   В историческом подходе сценарий рассматривается как динамическая модель социосистемы, построенная рекуррентным образом; иными словами, речь идет о модели, использующей дискретное понятие шага развития вместо привычного сведения Реальности к системе дифференциальных уравнений.
   Динамическое сценирование исторического процесса использовалось Прусским/Германским Генеральным штабом для проведения военных игр на картах. В XIX—XX столетиях такие игры применялись не только для подготовки офицеров, но и для проработки оперативных планов.
   Принципиальным недостатком немецких штабных игр было практическое отсутствие психологической составляющей в игре. Немцы стремились к объективности, в то время как логика сценирования принципиально субъективна.
   Этот недостаток был учтен (правда, случайным образом и без необходимой рефлексии) во время военной игры РККА в январе 1941 г., когда за немецкую сторону играли командиры, максимально соответствующие по личностным особенностям гитлеровским генералам, в то время как позицию русской стороны защищали именно те военачальники, которым предстояло делать это в случае войны.
   За полтора столетия была создана целая коллекция «провидческих игр» (русское наступление в Восточной Пруссии в 1914 г., разыгрывание немецкого наступления в Белоруссии в 1941 г., сражение у атолла Мидуэй и т. п.). Во всех этих «удачных играх» тем или иным способом учитывался субъективный фактор.
   Современный подход к динамическому сценированию задает субъективность истории явно – через ролевой характер игры. Личный риск моделируется в системе игровых ставок. Содержанием процесса мыследеятельности является сшивка в пространстве Игры антагонистических картин мира, созданных сторонами. Результирующий сценарий возникает в результате взаимодействия этих картин с рамкой Реальности, удерживаемой Посредником.
   Онтологических оснований доверять такому сценарию нет, но прагматически он обычно вполне надежен.
   Альтернативный калибровочный подход эксплуатирует мета-историческую парадигму. Метаистория может быть рассмотрена как история, заданная на пространстве историй.
   Частным случаем метаистории служит вероятностная история, рассматривающая текущую Реальность как последовательность событий, имеющих наибольшую вероятность реализации. В свою очередь вероятностная история опирается на квантово-механические представления о структуре Вселенной.
   Вероятностная модель, как и общепринятые представления, рассматривает исторический процесс как совокупность событий, параметризованных естественными координатами, причем информация о событиях задана в виде набора высказываний.
   Классическая история видит своей целью построение упорядоченного множества истинных высказываний. Этим, во-первых, предполагается, что в истории существует объективной критерий истинности и, во-вторых, что любое событие оставляет информационный след, выделяемый на фоне шумов. Оба эти предположения являются неоправданной идеализацией.
   Историк, как правило, не является свидетелем описываемых им событий. Перед нами, следовательно, опосредованное наблюдение – форма событий, видение их восстанавливаются по сохранившимся информационным следам. При этом исследователь широко использует анализ и синтез, применяет логическое реконструирование и другие формы информационного усиления. Но усилению подвергается не только «сигнал», но и его непосредственное информационное окружение («шум»). Поэтому сигнал искажается, причем степень искажения пропорциональна усилению. Согласно второму началу термодинамики, информационный «шум» принципиально неустраним. Это приводит к неопределенности исторического знания: всякая совокупность событий, описывающая ту или иную «историю», с неизбежностью включает события, истинность которых не может быть установлена.
   Следовательно, мы обязаны приписывать событиям вероятность истинности. Приходится заключить, что история неоднозначна: существует не единственное фиксированное прошлое, но некоторое распределение альтернативных историй, различающихся вероятностью реализации.
   Для вероятностного подхода существующая однозначная история играет ту же роль, что классическая траектория частицы в квантовой механике: она описывает совокупность наиболее вероятных событий. Однако делать какие-либо выводы из изучения только этой совокупности нельзя. Для того чтобы выделить реальные, а не случайные закономерности исторического процесса, необходимо принять во внимание другие (а в идеале – все) возможные альтернативные истории.
   Переходя к пределу, получаем вероятностный континуум, в котором каждое событие рассыпается на бесконечный ряд взаимосвязанных проекций. В такой модели нет никакой выделенной Реальности. Есть лишь текущая Реальность, которую конструирует психика, дабы упорядочить процесс рождения/уничтожения исторических состояний. Текущая реальность вполне субъективна; калибрует исторический континуум и выделяет текущую реальность каждый человек. Сам, актом своей воли, которую Господь сотворил свободной.
   Будущее, разумеется, вариативно, поэтому может быть построено произвольное число сценариев, выходящих из данной «точки». (Заметим в скобках, что концепция вероятностной истории предполагает, что Исполнитель и Заказчик процедуры сцени-рования могут жить в различных Текущих Реальностях, иными словами, саму эту «точку» предстоит проблематизировать.)
   Подобно тому как в вероятностной истории выбор Текущей Реальности является экзистенциальным актом и подразумевает наличие волевого ресурса, сценирование экзистенциально. Речь идет о «навязывании» Будущему (а непосредственно или опосредованно и прошлому) определенного формата.
   Сценирование есть целеполагание исторического процесса. Источником этого целеполагания служит субъект сценирования, калибрующий историю, то есть задающий цель, граничные условия и канву сценария.
   Формально калибровочная и динамическая модели похожи. Онтологически, однако, они совершенно различны и принадлежат не только разным философским школам, но и разным типам мышления. Сугубо технически динамический сценарий существует сам по себе, калибровочный сценарий подразумевает существование исторического континуума, что интерпретируется как система сценариев, в общем случае бесконечная.
   На практике обе модели, как правило, предлагают спектр из трех-четырех сценариев. В динамической модели эти сценарии независимы. В калибровочной – они воздействуют друг на друга, обмениваясь ключевой информацией, а в некоторых случаях и ресурсами. Таким образом, сценирование в калибровочной модели подразумевает учет сценарий-сценарного взаимодействия.
   Простейшей формой сценирования является квазиклассическое приближение, в котором выделяется Базовый сценарий, построенный с помощью калибровочной процедуры, и последовательность из нескольких альтернативных сценариев, воздействующих на Базовый.
   Как правило, можно выделить особые «точки ветвления», раньше которых альтернативные сценарии неразличимы, а позже несоединимы. По построению, каждая такая точка подразумевает процедуру синхронизации сценарных времен, то есть она должна быть маркирована на реперное (наблюдаемое, имеющее очень высокую вероятность) событие. В этом смысле «точки ветвления» в квазиклассическом приближении «втягивают» в себя исторический контекст (хронотоп).
   Различие альтернативных сценариев вытекает из различия упаковки хронотопа в точку ветвления.
   Таким образом, алгоритм сценирования может быть упрощенно представлен в следующей форме:
   • Анализ и проблематизация объекта сценирования, выделение существенных трендов.
   • Выделение ключевых игроков.
   • Описание «рамок» сценирования (временная, пространственная, ресурсная, аксиологическая, геопланетарная, «рамка» развития).
   • Определение целеполагания Базового сценария.
   • Моделирование субъективных факторов развития ситуации. Построение Базового сценария.
   • Экспертный анализ Базового сценария.
   • Переход от Базового сценария к пространству сценариев.
   • Исследование межсценарного взаимодействия. Оценка Базового сценария в терминах рисков альтернативных сценариев.
   • Возврат в проектное пространство.
   В нашем случае объектом сценирования является глобальное геополитическое пространство, рассматриваемое как результат взаимодействия этнокультурных плит между собой. В качестве естественных трендов следует рассматривать глобализацию (то есть сокращение свободного геополитического пространства), законы движения этнокультурных плит и существующие мгновенные вектора их движения. Есть все основания рассматривать в качестве трендов образование и рост новых этнокультурных плит – центральноазиатской, карабахской, центральноафриканской.
   Ключевыми игроками являются ведущие идентичности, образующие и структурирующие цивилизации: европейская, русская, афроазиатская, азиатская. Поскольку на начало XXI столетия эти игроки еще не субъективизированы в полной мере, развитие в течение ближайших десятилетий определяется только естественными трендами. Это означает, что сценарное пространство вырождено и ограничивается одним базовым сценарием[84] (см. карту 4). В рамках этого сценария в наиболее сложной ситуации оказывается европейская плита, находящаяся под сильным давлением с юга. В течение ближайших десятилетий Россия, по-видимому, будет усиливаться, что подразумевает ожесточенную борьбу за так называемое «постсоветское пространство», то есть – новое столкновение европейской плиты с русской. Наконец, отношения между ЕС и США имеют очевидную тенденцию к охлаждению, вследствие чего поддержка с Запада сменится конкуренцией, то есть – надвигом плит.
   Мы должны ожидать, что европейская плита, столкнувшись с давлением с противоположных сторон, расколется на западно– и восточноевропейскую[85], причем раскол будет сопровождаться проникновением афроазиатской (исламской) идентичности во Францию и на Балканский полуостров. Европа – европейская цивилизация потеряет израильский плацдарм, ЕС сохранится как более или менее единое экономическое пространство, но потеряет политическую и культурную соорганизованность. Сомнительной компенсацией за это будет формальное присоединение Исландии[86].
   Афроазиатская плита несколько увеличится в размерах за счет Европы и африканской пустоши. Эфиопия станет районом непрерывного конфессионального конфликта. Эта «горячая зона» расширится на запад и на юг, где Афроазиатская плита встретится с формирующейся Центральноафриканской. Практически вся экваториальная Африка превратится в зону боев. А вот напряженность на границах индийского субконтинента уменьшится вследствие расширения новой центральноазиатской плиты. Аналогично Карабахская плита в значительной степени изолирует российское Закавказье от стран ислама. Возникновению этих плит Россия будет обязана тем, что переживет наступающие десятилетия сравнительно спокойно (хотя в некоторых вариантах она может уже к начал/третьего десятилетия XXI века потерять Дальний Восток).
 
   Карта 4. Этнокультурные плиты
 
   Азиатско-тихоокеанская плита будет продвигаться на юг, захватывая Австралазию. Невозможно предсказать, что будет происходить при этом в Малайзии, поскольку равновероятны оба исхода: резкое усиление Малайзии, воссоединение ее с Афроазиатской плитой, возникновение нового импульса распространения ислама к востоку, юго-востоку, и «схлопывание» исламской активности в Малайзии и Индонезии, превращение этого района в новую пустошь.
   Американская плита будет сдвигаться на север, в то время как на южной границе США, по всей видимости, начнет складываться новая испаноязычная этнокультурная область. Возникновение Мессоамериканской плиты в условиях доктрины Монро и проведения США ряда акций по экономическому «стягиванию» континента вызовет рост этнических и религиозных конфликтов в Центральной Америке, а также в южных штатах США.

Глава 5
Динамическая география Евразии

Европейская этнокультурная плита

   Современный европейский миропорядок формировался под воздействием следующих исторических факторов:
   • Многовекового существования мировой Римской Империи, по отношению к которой первичные этносы, формирующие лицо континента, должны были позиционироваться. Влияние Римской Империи подразумевало также индукционное воздействие римского права и греческой культуры.
   • Сильнейшего, структурообразующего воздействия христианской религии в ее наиболее организованной римско-католической «редакции».
   • Культурного и цивилизационного шока, вызванного падением Рима и последующими событиями, связанными с Великим Переселением народов.
   • Тысячелетием господства феодального миропорядка в его классической форме (вассалитет, личная зависимость крестьян, замковая социальная архитектура).
   • Расколом церкви (Реформацией) и столетием религиозных войн.
   • Вестфальской системой международных договоренностей» канализировавших проявления этно-конфессиональных идентичностей в социально-приемлемое русло.
   • Великой Французской буржуазной революцией, инсталлировавшей понятие демократии и переплавившей постфеодальные этносы в современные нации.
   • Тремя Мировыми войнами (в том числе холодной), произошедшими на протяжении столетия и вовлекшими в свою орбиту прямо и косвенно практически всю Европу.
   Подобная история привела к необычайно быстрому прогрессу Европейской цивилизации, которая вступила в XVI—XVII столетиях в индустриальную фазу развития и к началу XX века распространила свое влияние на весь мир. Оборотной стороной этого прогресса была политическая и военная разобщенность Европы, народы которой пользовались одним и тем же алфавитом, одной и той же культурой, одной и той же логикой.
   «Сложность географического устройства европейского субконтинента обусловила необычную диверсификацию этнокультурной плиты, объединяющей множество стран. Интегрирующие структуры Европейского Союза лишь частично решают проблему разнородности континента.
   К числу географических факторов политико-экономической значимости следует отнести наличие множества внутренних и внешних морей: Балтийского, Северного, Средиземного, Адриатического, Тирренского, Эгейского, Черного, Азовского, Каспийского. Свою роль играет центральная горная цепь Альпы-Балканы-Карпаты. Усложняют структуру плиты многочисленные острова и полуострова, наконец, несколько крупных рек (Эльба, Висла, Дунай, Волга, Днепр).
   Несмотря на насыщенность субконтинента путями сообщения (многие из которых непрерывно функционируют со времен мезолита, то есть – пережили две фазы развития), для множества европейских стран США находятся ближе, чем сосед на другом конце континента.
   С точки зрения транспортных потоков и теории связности Европа может быть представлена как „колесо со спицами“. Центральные регионы: Германия, Бельгия, Франция, Северная Италия, Австрия, Чехия образуют кольцо, движение по которому возможно в любую сторону, однако обычно люди перемещаются по этому колесу с юга на север, а товары – с севера на юг.
   Спицами „работают“ периферийные страны: Британия на северо-западе, Испания и Португалия на юго-западе, Южная Италия на юге, Греция и Турция на юго-востоке, Польша на северо-востоке, Дания, Швеция и Норвегия на севере.
   В этой картине „западное“ направление принадлежит США, „восточное“ – России.
   Исходя из банальной теоремы о том, что сумма обобщенных потенциальных энергий этнокультурной плиты должна быть равна нулю, получаем, что подобный антропоэкономи-ческий механизм должен постоянно подвергаться воздействию „западного переноса“: потока людей, товаров и капиталов с востока на запад. Только в таком случае лишние товары из Британии и Франции могут найти покупателя (Германия стоит восточнее, она продает свои товары на запад и север).
   В результате европейский круговорот представляет собой вращающуюся против часовой стрелки систему антропоэко-номических потоков, причем западный регион является „зоной срыва потока“, а восточный – „зоной присоединения“. Это означает, что Европа представляет собой очень большой, но банальный и примитивный социальный тепловой двигатель типа „водяное колесо“»[87].

История ЕС: от «Общества угля и стали» к «Комитету шестнадцати»

   Основой того, что сейчас известно как Европейский Союз, стало основанное в 1946 г. «Общество угля и стали», регламентирующее перемещение этих стратегически важных товаров между Францией и Германией. В 1958 году был создан прообраз Общего рынка, куда вошли Франция, Германия, Италия и страны Бенилюкса.
   Следующее расширение Содружества произошло лишь в 1973 году, и оно стало решающим. Энергетический и экономический кризис 1973 года больно ударил по Великобритании, перечеркнув ее надежды остаться в «блестящей экономической изоляции» или даже создать свой собственный механизм европейского взаимодействия, альтернативный жестким правилам Общего рынка. В 1973 году Великобритании пришлось на общих основаниях пройти унизительную процедуру вступления в ЕС. Одновременно членами европейского интеграционного процесса стали Ирландия и Дания.
   В последующие годы Союз продолжал расширяться: 1981 г. – Греция, 1986 г. – Испания и Португалия. Важное событие произошло в 1990 г., когда в ЕС вошла Восточная Германия, страна бывшего соцлагеря, экономические структуры которой на тот момент стандартам ЕС не соответствовали.
   В 1995 г. к ЕС присоединились Австрия, Швеция, Финляндия, в результате чего сложился современный «комитет» из шестнадцати членов. Успешно решен вопрос о крупнейшем за всю историю расширении Союза на восток: в 2004 г. в его состав приняты Литва, Латвия, Эстония, Польша, Венгрия, Чехия, Словакия, Словения. Кандидатами на вступление в 2008 г. являются Болгария, Румыния, Турция, а также Мальта и Кипр, которые экономически и политически отвечают требованиям ЕС.
   На начало XXI столетия Европа – это ЕС. Пусть Швейцария, Норвегия и Исландия формально не входят в эту макро-региональную структуру, но они взаимодействуют с ней по ее, а не своим правилам.

Европейский союз сегодня: тренд на экстенсивное развитие

   Проанализировав зависимость количества стран – членов европейского интеграционного процесса от времени, можно разделить историю ЕС на два этапа. С 1946 до 1991 г. в состав содружества каждые четыре года вступала в среднем одна страна. С 1991 по 2008 г. угол наклона кривой резко увеличивается: теперь в ЕС вступают за четырехлетний цикл три страны. Не удивительно, что графики пересекаются в 1991 г.: Беловежские соглашения, которые подвели черту под историей СССР, предоставили Евросоюзу обширное поле деятельности.
   Сегодня ЕС – это 373 миллиона человек (США – 268 миллионов, Россия – 110 миллионов) и 9,2 триллиона долларов совокупного ВВП. По этому показателю Союз несколько уступает США с их 9,9 триллиона, но значительно превосходит Россию (чуть больше 0,5 триллиона «белого» ВВП).
   ЕС не является империей, федерацией, конфедерацией или иной формой наднационального государства. Это скорее сложный комплекс международно-правовых договоренностей, подписантами которых является большинство европейских государств, единый ареал действия множества сервитутов[88], определенная «рамка», выстроенная для любых жизненных форматов.
   Евросоюз представляет собой единый рынок, в рамках которого выполняются четыре свободы передвижения: людей, капитала, товара и услуг[89]. ЕС, однако, нельзя в полной мере отнести к либеральной экономической модели, потому что общеевропейский рынок является хотя и антимонопольным, но зато жестко регулируемым через систему квотирования.
   Для того чтобы представить геополитические перспективы ЕС, необходимо понять, за счет чего Европейский Союз живет и что обеспечивает ему конкурентные преимущества в современном мире.
   Прежде всего отметим, что объединение (ресурсов, рынков, территорий) само по себе никаких выгод не дает. Напротив, с ростом размеров управляемой системы увеличиваются непроизводительные затраты на управление – тем быстрее, чем выше степень неоднородности системы. Собственно, именно этим обстоятельством был обусловлен процесс распада колониальных империй (в т. ч. Советского Союза), характерный для второй половины XX века.
   Это утверждение, однако, справедливо только в статике, когда система перестает расширяться и начинает нуждаться в снижении издержек на управление. В стадии же экспансии возникает столь значительный разовый выигрыш за счет падения трансграничного транспортного сопротивления, что он перекрывает любые издержки. Надо также иметь в виду, что растущая система способна получать конкурентные преимущества, управляя ценами на мировом рынке или же поглощая «чужие» не до конца оформленные производственные кластеры[90].
   Европейский Союз, как и всякое общество, в котором экономика подчинена чуждой ей формальной логической схеме (в данном случае – правовой), представляет собой неэффективный хозяйственный механизм. Когда рост ЕС – реальный или потенциальный – прекратится, начнут проявляться имманентные недостатки европейского интеграционного механизма: бюрократичность системы управления квотами, зарегулированность локальных рынков, неадекватность коммуникационных форматов, плохая логистика транспортных потоков.
   Следовательно, элиты Европейского Союза сделают все, чтобы расширение ЕС продолжалось. «Общий рынок», такой какой он сейчас, обречен на экспансию, на экстенсивное развитие.

Структурообразующие проблемы ЕС

   Одной из таких проблем является формальный географический характер Европы. Принято понимать под этим названием часть Евроазиатского суперконтинента, ограниченную Северным Ледовитым Океаном, Уральскими горами, рекой Урал, побережьем Каспийского моря, Главным Кавказским Хребтом, Черным, Мраморным и Средиземным морями, Атлантическим океаном. Если Британские острова издревле воспринимались как часть Европы, то уже относительно Ирландии и Исландии этого сказать нельзя. Не определен и статус островов Средиземного моря, хотя сейчас их принято относить к Европе.
   В любом случае, если не считать России, после 2004 года останется не слишком много земель, на которые ЕС может претендовать, оставаясь Европейским Союзом. Украина с Белоруссией и Молдавией, Болгария и Румыния, островные государства Мальта и Кипр, которые то присоединяются к интеграции, то отказываются от нее, наконец, Турция, которая имеет территории в Европе[91].
   Значительная часть этих земель всегда относилась к российской сфере влияния, и, естественно, восстанавливая свой геополитический статус, Россия стремится выстроить с ними адекватную систему экономических связей. Тем самым ее логика возвращения в круг великих держав сталкивается с логикой Европейского Союза, вынужденного играть в экстенсивное развитие.
   Важную роль среди проблем ЕС играет перегруженность экономики Содружества политическими и экологическими обязательствами. В течение какого-то времени Союз «выжимал» из экологии конкурентные преимущества[92]. Но сейчас возможности в этом направлении почти исчерпаны… если только Россия не согласится сама по доброй воле подписать Киотский протокол.
   Наибольшее значение имеют для судеб ЕС этнические и конфессиональные проблемы. Страны Западной Европы находятся под двойным демографическим давлением. С юга на их территорию проникают представители Афроазиатской (исламской) цивилизации, причем алжирцы и марокканцы обосновались на территории Франции, в то время как турки все более меняют демографический облик Германии. С востока антропоток переносит в развитые страны ЕС эмигрантов из стран СНГ, дальних «задворков» Восточной Европы и даже из Центральной Азии. Между тем социальные структуры ЕС уже потеряли способность к быстрой социокультурной переработке масс пришельцев. В результате иммигранты не ассимилируются, образуя в физическом или фазовом (например, профессиональном) пространстве своеобразные анклавы. Как следствие, Европейский Союз теряет ту свою идентичность, которая выражена в форматах, стандартах, правилах, законах и по сути представляет главный предмет европейского экспорта.
   Сегодня Германия и Франция сложными путями, сплошь и рядом нарушающими букву и дух смыслообразующих документов Содружества, удерживают миграционные потоки в определенных рамках. Но в 2008 году Турция может формально войти в ЕС, тогда ее граждане получат полную свободу перемещения в пределах Содружества, и трудолюбиво выстроенная немцами система миграционных «стяжек и противовесов» рухнет.
   Проблемно обстоят в ЕС дела с кровью индустриальной экономики – с энергоносителями. На территории содружества сосредоточено 0,7% мировых запасов нефти, 2,5% газа, 7,3% угля, но – 16% мировых мощностей по переработке нефти и 17% – по выработке электроэнергии.
   С годами эта диспропорция будет увеличиваться, поскольку новые, принимаемые в ЕС страны ресурсонедостаточны, а месторождения Северного и Норвежского морей близки к истощению.
   Еще более опасной выглядит ситуация с производством электроэнергии. Здесь ЕС попал в собственную ловушку природоохранительных принципов и выйти из нее самостоятельно, по-видимому, не сможет.
   В связи с радиофобией, спровоцированной у европейцев Чернобыльской катастрофой и собственными СМИ, в ЕС действует мораторий на строительство новых атомных электростанций. Этот мораторий не носит характер закона и может быть отменен. Однако никто не хочет брать на себя ответственность за его отмену, поскольку с учетом господствующих настроений сегодня это равносильно политическому самоубийству. С другой стороны, защитники окружающей среды возражают против строительства ГЭС (да и в Европе их почти негде строить). Нефти и газа не хватает, а угольные энергоцентрали, во-первых, малорентабельны и, во-вторых, действительно зримо загрязняют природу. Как следствие, принципиальное решение о путях развития энергетики ЕС не принято до сих пор, что заставляет предположить серьезный кризис в конце 2010-х годов. Принципиальную схему развития такого кризиса можно наблюдать на примере летней (2003 г.) катастрофы в США и Канаде – с той разницей, что там был нарушен локальный баланс текущего производства/потребления электроэнергии, а в странах Европейского Союза, по-видимому, образуется глобальный энергетический дефицит.
   К структурообразующим проблемам ЕС следует отнести структурную и транспортную неоднородность организации, провоцирующую – при определенных обстоятельствах – выделение в отдельный рынок Северной Европы и замыкание Южной Европы на рынки Магриба и Леванта. Фраза Рамсдорфа о «старой Европе» воспринята немецкими лингвистами как одна из важнейших семантических находок года. Это означает, что уже сейчас – до формального вступления Польши, Прибалтики, Венгрии, Чехии, Словакии и Словении в ЕС – начинает формироваться противоречие между «малой Антантой» (заметим, политически ориентирующейся в большей степени на США) и ядром Европейского Союза, то есть Францией и Германией, Четвертым Рейхом.

Проблемы ЕС в геополитическом представлении

   На 2004 год, играющий, как уже указывалось, особую роль в стратегии развития ЕС, европейская этнокультурная плита находится под действием нескольких нарастающих напряжений.
   С юга она подвергается раскалывающему давлению Афроазиатской плиты, включившей в себя южное побережье Средиземного моря. Образованный этим столкновением плит антропоток имеет три составляющие: из Алжира и Мавритании – во Францию, из Турции – на Балканы и в Германию. Югославия, по-видимому, будет рассматриваться будущими поколениями историков как первое государство, погибшее при расколе европейской этнокультурной плиты.
   В конце 2003 года впервые за постперестроечный период открыто проявились противоречия между Европейским Союзом и Россией. Уже указывалось, что Европейская плита отделена от Русской междуречьем линий Сан-Висла и Днепр-Западная Двина. Эта территория (Припятские болота, Полесье, Мазурские озера) до самого последнего времени была бедна дорогами и представляла скорее преграду, нежели коммуникационную линию. Народы, живущие здесь, извлекали выгоду из своего расположения между Россией и Европой, но и оказывались заложниками постоянных военных и экономических конфликтов[93]. После поражения в Третьей Мировой (холодной) войне Россия оказалась отброшена за стратегический рубеж Днепра, а на ее западной границе возникли новые (или хорошо забытые) государства – Молдавия, Украина, Белоруссия, Литва, Латвия, Эстония.
   Поскольку, несмотря на потерю внешних «имперских земель», Россия сохранила за собой территориальный и геополитический ресурс, поскольку она по-прежнему богата практически всеми полезными ископаемыми, поскольку созданный в советское время ракетно-ядерный щит способен прикрыть ее от традиционных форм агрессии, современная экономическая ремиссия означает возвращение России в неформальный клуб великих держав, который она никогда и не покидала.
   А это значит, что перед Россией встает проблема политической и экономической организации постсоветского пространства и геополитически родственных ему территорий.
   Следовательно, уже сейчас на западной границе России сталкиваются два альтернативных интеграционных плана: российский, не имеющий даже своего названия, и европейский, воплощенный в сотнях томов документов, в миллиардах евро, в историческом опыте, в адекватной инфраструктуре.
   Понятно, что России с ее 0,5 триллиона долларов валового продукта не пришло время всерьез противостоять экспансии ЕС. Действительно, в 2003 году оба стратегических столкновения – в Молдавии и в Грузии были проиграны Россией. Рискну, однако, предположить, что в этих поражениях Россия сейчас заинтересована. Ресурсы ЕС не безграничны. Эти ресурсы уже связаны: в Восточной Германии, в Испании и Португалии, в Греции – странах, к моменту вступления в Союз далеких от ЕСовских стандартов потребления. Очень сильно связаны Польшей. Связаны экологическим законодательством. Связаны «гражданским обществом», «правами человека», «международной законностью», «международными обязательствами». Даже Киотским протоколом[94].
   России стратегически выгодно, чтобы Европейский союз втянулся на ближайшие несколько лет (2004—2010 гг.) в трудноразрешимые внутренние проблемы российской периферии.
   За временные жертвы в Грузии, Молдавии и на Украине Россия может вознаградить себя в Литве и Польше. Вся сложность положения Европейского Союза на востоке в том и заключается, что давление, которое ЕС оказывает на территорию лимитрофа, возвращается обратно в форме геополитического напряжения между Восточной Европой и Западной.
   Это напряжение неоднократно прорывалось летом 2003 года в речах европейских политиков по неприятному для них иракскому поводу. В декабре 2003-го (после событий в Молдавии, Грузии и на Украине!) противоречия между «старой» и «новой» Европой оформилось протокольно.
   Раскол по малосущественному иракскому вопросу, возникший между «старой Европой», то есть Германией и Францией, и «малой Антантой», группирующейся вокруг Польши, неожиданно трансформировался в проблему различного подхода к конституции Содружества.
   Конфликт вспыхнул вокруг проблемы распределения голосов при голосовании. Вновь германскому союзу (Германия + Франция) противостояла Польша, слишком поздно разглядевшая в ЕС все тот же СЭВ с Варшавским договором, с единственной разницей, что место Советского Союза занимает Германия.
   Испания поддержала Польшу. Великобритания заняла нейтральную позицию, но давление на Польшу оказывать не стала, чем, по сути, и определила срыв переговорного процесса. Вопрос о новой европейской конституции отложен, видимо, на год, но отложить назначенный на 2004 г. прием в ЕС новых членов весьма затруднительно. Это заставляет предположить серьезный кризис исполнительных механизмов Единой Европы во второй половине 2004 г.
   Совершенно неожиданно свой вклад в усложнение геополитической обстановки в Европе внесла Швейцария. Парламентарии этой страны сначала под давлением финансового бизнеса в резкой форме отказались предоставлять ЕС, Европейскому суду или каким бы то ни было иным инстанциям сведения о хранящихся на территории страны вкладах. Хотя трудно было ожидать чего-то иного – вся швейцарская экономика построена на принципе абсолютной независимости банковской системы, – формальная резкость ответа стала для комиссаров Европейского Союза неприятной неожиданностью.
   Швейцария воспользовалась своими связями в мире бизнеса и исключительно удачным географическим положением: страна представляет собой «выколотую точку» в политическом пространстве ЕС и важнейший в Содружестве узел коммуникаций.
   Ввиду важности вопроса о вкладах ЕС оказала на швейцарское правительство и парламент значительное давление, опираясь в основном на аргументацию относительно отмывания денег, наркобизнеса, грязных сделок с оружием, государств-изгоев и примата международного права над государственным суверенитетом. Поскольку это давление оказалось безрезультатным, возникает впечатление, что этот участок общеевропейской позиции также приобретает черты слабости[95].
   Серьезность каждой из перечисленных проблем не следует переоценивать. Но их сочетание приводит к медленному распаду единой европейской системы антропоэкономических потоков на ряд местных систем. Другими словами, европейская плита, сжимаемая с трех[96] сторон, начинает раскалываться. И в этом отношении ЕС попадает в классический сюжет любой многонациональной империи: такая империя начинает распадаться прежде, чем завершается ее создание.

ПРИМЕРНЫЕ ПАРТИИ (8)

Сценирование распада Европы
   Стратегия России, как и любой другой страны, в отношении ЕС должна исходить из принципиальной непрочности этого транснационального образования. Иными словами, эта политика должна уже сейчас отвечать на вопрос, что делать после распада ЕС?
   Сам же распад, как мы выяснили, вызывается следующими основными факторами:
   • «транспортной теоремой» (экономический рост ряда национальных государств среднего размера давно превысил скорость инфраструктурного развития, в том числе и развития юридическо-организационной инфраструктуры);
   • нарастающей зависимостью Сообщества от экспорта энергоносителей;
   • прогрессирующей нехваткой электроэнергии, ввиду нарушения в 2004—2015 гг. баланса между выводимыми и вновь вводимыми генерирующими мощностями;
   • забюрократизованностью структуры ЕС;
   • нерефлексивностью ЕС;
   • хроническими противоречиями между «пятнадцатью» и «восемью» – Западной и Восточной Европой;
   • пониманием германскими элитами бессмысленности спасения этого политического проекта.
   Возможная схема деструкции может выглядеть следующим образом:
   Берлин. 30 декабря 2003 года
   Совещание в столице Германии, посвященное итогам 2003 года и, в частности, вопросам ответственности управляющей корпорации за проигрыш кампании в Ираке.
   (Германия крайне отрицательно отнеслась к антихуссейновской «миротворческой операции» США. Она пошла на достаточно серьезный дипломатический риск, высказав резкий протест странам Восточной Европы, поддержавшим США. Быстрое поражение Ирака подорвало влияние Германии на Ближнем Востоке и, в меньшей степени, престиж правительства в глазах управляющей корпорации.)
   Москва. 04 марта 2004 года
   В Москве в торжественной обстановке подписан «Договор об энергетической безопасности» между Россией и Республикой Армения. Практически де-факто речь шла о простейшей форме интеграции между Арменией и странами «четверки» (Россия, Казахстан, Украина, Белоруссия), о вхождении Армении в единое энергетическое пространство.
   (Интеграция Европы некогда начиналась с создания «Комиссии по углю и стали».)
   Страны Восточной Европы вступают в Евросоюз
   Дж. Буш-младший избран президентом США на второй срок.
   Это событие означает, что американские элиты решили отсрочить ответственные решения еще на четыре года: кризис американской внешней политики откладывается ценой его грядущего усугубления. Политика США становится предельно предсказуемой.
   Эта версия развития событий представляется наиболее вероятной, хотя нельзя отрицать возможность того, что США уже в 2004 году перейдет под контроль демократической администрации. Тогда американский постиндустриальный проект станет развиваться быстрее.
   Иранский кризис: октябрь 2006 года
   Грузино-абхазский конфликт, равно как и медленное падение цен на нефть ниже 20 долларов за баррель, поставили жирный крест на планах строительства нефтепровода Баку-Джейхан, что вкупе с очевидным провалом американской стратегии опоры на Грузию резко пошатнуло реноме Республиканской партии и Дж. Буша. Президент будет решать возникшую проблему испытанным методом: внешней войной (благо, в отличие от Грузии, ресурсы США пока еще позволяют вести и выигрывать «маленькие победоносные войны»). В данном случае, однако, потери войск США от шиитов-смертников оказываются непозволительно высокими, вследствие чего быстро происходит классический «поворот от империалистической войны к империалистическому миру» (по схеме «Бури в пустыне» 1991 г.). Формально США достигают своих целей в Иране и обеспечивают контроль за нефтью Персидского залива. Это приводит к кризису ОПЕК и падению цен на нефть до 14-15 долларов за баррель, что, в свою очередь, ставит в очень тяжелое положение Россию.
   Менее сильно, но ощутимо Иранская война бьет по Германии, практически потерявшей всякое влияние в стратегически важном регионе. Напротив, Япония приветствует победу демократии, поскольку снижение цен на нефть стимулирует промышленный рост.
   Берлин, 14 июня 2007 года
   Игра, которую в неблагоприятной обстановке ведет национальная корпорация Германии, вступила в решающую фазу. По всем расчетам аналитиков вступление Турции в ЕС сломает механизмы регулирования мусульманского антропотока в Европу, трудолюбиво выстроенные берлинскими бюрократами. Быстрое изменение этнического состава Германии неизбежно приведет к потере национальной и социальной идентичности страны. Между тем Германия уже не имеет законных средств отложить прием Турции в Евросоюз, намеченный на 2008 год. В этих условиях принимается решение спровоцировать в Турции революционный приход к власти исламистских сил. Понятно, что такое действие является смертельным ударом по НАТО, что Германию устраивает, поскольку основные проблемы турецкий кризис создаст у совершенно не готовых к нему Соединенных Штатов Америки.
   Принятое германскими политическими элитами решение полностью меняет ритм игры на мировой шахматной доске и форсированно приводит к первому проявленному постиндустриальному кризису
   Турецкий кризис: сентябрь 2007-март 2008 года
   К 2005 году в Турции сложится два непримиримых общественных тренда: на дальнейшую модернизацию и вестернизацию страны и вступление в ЕС на любых условиях и на возврат к исламским ценностям и пантюркизму. Одной из «линий разрыва» турецкого общества станет проблема геноцида 1915 года.
   Конфликт в Турции будет нарастать в течение 2005—2007 годов и приведет к значительному социальному «перегреву». В этих условиях западники будут вынуждены поставить перед Объединенной Европой вопрос о немедленном вступлении Турции в ЕС. Серьезность вопроса, сильнейшее давление с немецкой стороны и невозможность принять устраивающее всех решение приведет ЕС к политике затяжек и проволочек; весьма вероятно, что в конце концов вопрос о приеме Турции в Сообщество будет поставлен в зависимость от признания Турцией геноцида армян.
   В середине 2007 года правительство Турции сочтет себя обязанным сделать это признание, что вызовет давно подготовленный социальный взрыв. (В этом смысле германские агенты влияния в Турции действуют в стиле современного сценарного мышления: они не препятствуют естественным социальным процессам, но лишь упаковывают их в определенную форму.) Попытки руководства страны подавить возмущение окажутся безуспешными, хотя армия по большей части сохранит верность правительству: попытки силой разогнать толпу будут сорваны действиями шахидов, в действительности связанных с восточногерманскими секретными службами.
   Провозглашение Исламской Республики Турция едва ли пройдет бескровно. В этих условиях США предпримет попытку восстановить демократию в Турции, опираясь на возможности НАТО. В ответ Исламская Республика объявит о выходе из этой организации и высылке американских дипломатов и военных советников из страны.
   Вопрос о вступлении Турции в ЕС на повестке дня более не стоит.
   В течение последующих месяцев напряженность в регионе стремительно нарастает. Против суннитской Турции формируется союз шиитского Ирана и Армении, к Турции примыкает «новый демократический постсаддамовский Ирак» и Пакистан. В Азербайджане нарастает угроза индуктивной исламской революции, которую удается предотвратить согласованными действиями правительственных и российских спецслужб. Тем не менее вновь обостряется ситуация вокруг Нагорного Карабаха и в воздухе отчетливо пахнет новой Закавказской войной.
   Ноябрь 2008 года
   К власти в США приходит демократическая партия в лице президента Гора.
   В США начинается «перестройка», внешние и внутренние императивы страны резко меняются. Отметим, что за 2008—2010 годы проходит естественная смена элит в России и государствах СНГ, в США административный аппарат меняется кардинально. Если не считать ЕС, во всех субъектах сценирования к власти приходят новые люди, не связанные воспоминаниями о Советском Союзе и биполярной системе. В известном смысле начинается очередной поворот к открытому миру и международному сотрудничеству.
   Вашингтон, 31 декабря 2008 года
   Гор оглашает новую политическую доктрину: «американцы для Америки».
   Америка возвращается (разумеется, временно) к доктрине Монро – благо ее никто и никогда официально не отменял. Военное, политическое и экономическое присутствие США в Африке, Европе и Азии резко сокращается. США приступают к форматированию единого американского рынка, причем прежде всего речь идет о рынке электроэнергетики.
   Ближневосточная война: февраль-май 2009 года
   Арабские страны (Иран, Сирия, Ливан, Иордания) при помощи Египта и Ливии принимают меры к окончательному решению Израильской проблемы. Война затягивается, что фатально для израильской экономики, находящейся после октября 2008 года в тяжелом положении.
   Всякое стратегирование за Ближний Восток должно учитывать вступление «Израильского метапроекта» в фазу старости, чреватую деструкцией. С формально геополитической точки зрения Израиль представляет собой плацдарм европейской цивилизации на афроазиатском (мусульманском) геополитическом континенте. Такое образование неустойчиво и требует непрерывной «подпитки». Если эта «подпитка» прекращается (в данном случае для США по внутренним причинам, для Германии и ЕС – по внешним), страна попадает в критическое положение. А сегодняшние израильтяне – это уже не солдаты 1948 (да и 1973) года.
   Потсдам, сентябрь 2009 года
   Создаются контуры нового ближневосточного урегулирования, получившие в литературе название «Мир без Израиля». В действительности Израиль сохранился на мировой политической карте, но ценой обязательной демократизации, то есть осуществления реформ, близких к тем, которые Леклерк осуществил в ЮАР.
   Большинство политологов считает гибель Израиля (даже в той сравнительно мягкой форме, которая изображена здесь) невозможной ввиду позиции еврейской диаспоры по всему миру. Между тем мы не знаем, каковы действительные умонастроения этой диаспоры. В конечном счете Израиль оказался затратным политическим проектом, и продление его существования сверх определенного срока едва ли будет точкой консенсуса мировых элит. Да и не все зависит от диаспоры.
   Куала-Лумпур, сентябрь 2009 года
   Важнейшее экономическое событие: создана «зона динара», в которой действует шариатское банковское право.
   (Сильный, но неизбежный и ожидаемый удар по евро и доллару).
   Монреаль, 1 мая 2010 года
   На представительном совещании лидеров НАФТА и МЕРКЮСОРа объявлено о том, что западное полушарие в течение 2010—2012 годов становится «зоной доллара».
   США первыми поняли, что произошло естественное дробление перешедшей «предел сложности» мировой финансовой системы и место единой мировой резервной валюты должны занять региональные валюты, оптимизированные под социокультурные условия конкретного макрорегионального рынка.
   Ницца, май 2012 года
   Создана военизированная организация «Франция для белых». Практически сразу же она запрещена, как не соответствующая принципам ЕС. В течение лета на юге Франции происходит несколько погромов мусульманских кварталов, имеют место также инциденты в Париже.
   Речь идет о рефлекторной реакции титульного населения страны, в которой мусульманский элемент становится голосующим большинством – по крайней мере, на муниципальном уровне и уровне департаментов. Практически Франция в 2012 году оказывается в той же ситуации, в которой был в начале 1990-х годов район Косова.
   Ницца, 13 ноября 2012 года
   На одной из французских АЭС, расположенных на юге страны, происходит тяжелая радиоактивная авария (конечно, не сравнимая с Чернобылем).
   Центральные органы ЕС принимают закон об обязательном поэтапном выводе из эксплуатации всех атомных электростанций Содружества.
   Существует точка зрения, связывающая аварию на АЭС и летние погромы, имеются также подозрения против «зеленых». В действительности речь идет об очередной катастрофе, обусловленной системным «кризисом сложности» и не имеющей конкретного виновника. В условиях, когда ЕС не может своевременно сформулировать свою энергетическую политику, сюжет обязательно навяжет Сообществу то или иное ошибочное решение.
   Пхеньян, 22 июня 2014 года
   Конференция стран «Восточного кольца» принимает решение о создании единой «зонной» валюты АТР – Восточной марки.
   Окончательно сформирована новая мировая финансовая система, получившая название «квадраметаллизм» (хотя, разумеется, ни на каких металлах она не основана).
   7 ноября 2017 года
   Весьма неожиданно для большинства населения, а также для элит и многих контрэлит столетняя годовщина российской Октябрьской революции была отмечена грандиозными митингами практически во всех «мировых городах» Евразии. Этот день возвестил о выходе на политическую сцену «новых левых». В течение 2017—2018 гг. марксистские «партии молодых» оформляются как политическая сила в странах Европы и России.
   В Китае «партия молодых» запрещена.
   11 ноября 2018 года
   Обширное празднование столетней годовщины победы Антанты в Первой Мировой войне обернулось катастрофическим электроэнергетическим кризисом в ЕС. Вследствие дисбаланса между производством и потреблением электроэнергии произошли отключения значительных участков цепи, сопровождающиеся пожарами на ряде трансформаторных подстанций, выходом из строя ЛЭП и части генераторных устройств. Катастрофа привела к ощутимым человеческим жертвам.
   19 января 2019 года
   Великобритания объявляет о выходе из ЕС и присоединении к НАФТА.
   25 февраля 2019 года
   Франция объявляет о выходе из ЕС.
   В стране приходит к власти правое правительство, принимается «исключительный закон против лиц мусульманской национальности».
   8 мая 2020 года
   В день семидесятипятилетия окончания Второй Мировой войны Германия покидает ЕС.
   Структура Европейского рынка практически не изменилась: и Франция, и Германия продолжают пользоваться евро и свободно перемещать товары и услуги, но теперь уже не всех людей и отнюдь не капитал.

Кольца и мосты: Евроазиатские транспортные коридоры 2004—2025 гг.

   Хотя это кажется парадоксальным, в ближайшие десятилетия азиатский континент будет меняться менее ощутимо, чем европейский (см. карту 5). Быстрое развитие экономики Китая с неизбежностью приведет к распаду страны на промышленный Восток, переходной Север и аграрный Центр, но этот обусловленный «транспортной теоремой» процесс будет развиваться медленно, и в течение 2000—2010-х годов не вступит в стадию лавинообразного распада. В Центральной Азии и Закавказье практически вся социальная энергия будет затрачена на формирование новых этно-конфессиональных плит. Русская плита, потерявшая свою прочность, находится в очень сложном положении, но наличие сразу нескольких каналов сбыта излишней пассионарности, видимо, позволит сохранить ее неизменной (если только экономика российского Дальнего Востока не начнет развиваться слишком быстро).
   Сегодня глобализационные и постглобализационные процессы на Евроазиатском суперконтиненте требуют постоянной «подпитки» финансовым, административным и, наконец, чисто военным ресурсом. Изыскать такой ресурс в необходимом количестве достаточно трудно. Альтернативой является создание сбалансированной и симметризованной единой евразийской коммуникационной системы, способной к развитию. Не будет преувеличением сказать, что все евразийские геополитические конфликты ближайших десятилетий будут «привязаны» к этой формирующейся системе.
   Коммуникационные сети должны решать две задачи, на первый взгляд взаимоисключающие. Во-первых, согласно «транспортной теореме» для государства транспортные «коридоры» суть механизмы, обеспечивающие экономическое и культурное единство некой территории и сохранение ее господствующих идентичностей. Во-вторых, с позиций здравого смысла для суперконтинента, насчитывающего несколько цивилизаций/культур/этносов, коммуникации представляют собой обобщенную систему обмена (сырьем, технологиями, смыслами…).
   Двум задачам соответствуют две различные формы коммуникационных сетей.
 
   Карта 5. Евроазиатская система транспортных коридоров
 
   Для сохранения организующих структур, «размываемых» транспортной теоремой, наиболее адекватными являются замкнутые кольцевые структуры, прорезанные сравнительно короткими радиальными ветвями: «колесо и спицы». Идеальная геоэкономическая карта Евразии насчитывает пять транспортных колец, и представляется достойным удивления и сожаления то обстоятельство, что лишь одно из них сейчас как-то функционирует.
   Таким условно действующим «кольцом» является Центральноевропейское, включающее в свою орбиту страны Европейского Союза. Точкой «подключения» этого «кольца» к системе мировой торговли является крупнейший узел Роттердама-Европорта. Интересно, что фокус Центральноевропейского «кольца» находится в Швейцарии, стране, не входящей в ЕС. Заметим, что одного этого обстоятельства достаточно, чтобы с юмором отнестись к ряду ультиматумов, направленных Швейцарии со стороны ЕС. Если наши предположения о предстоящем распаде ЕС верны, то Центральноевропейское «кольцо» в ближайшие десятилетия редуцируется в Западноевропейское.
   Для правильного распределения информационных/материальных/человеческих потоков Центральноевропейское «кольцо» необходимо дополнить североевропейским (янтарным), включающим Прибалтийские республики, Калининградскую область, Германию, Данию, Швецию, Норвегию, Финляндию, Северо-Запад России. Это «кольцо» также должно иметь свою точку «подключения» к мировым транспортным сетям, но, по различным причинам, ни один из существующих ныне портов для этой цели не подходит, что заставляет предложить концепцию выносного свайного порта в устье Финского залива.
   В связи с прогрессирующим усложнением общемировой политической ситуации практически распалось на отдельные фрагменты Средиземноморское транспортное кольцо, соединявшее Италию, Испанию, Португалию, Марокко, Алжир, Ливию, Египет, страны Леванта. В теории это «кольцо» должно иметь две точки «подключения» к мировой транспортной сети – Гибралтар и Суэц. Можно ожидать, что в среднесрочной перспективе это кольцо полностью попадет под контроль ислама (Афроазиатской цивилизации).
   Еще хуже обстоит дело на восточной окраине континента, где сейчас развивается новый узел геополитического напряжения, чреватый региональной катастрофой. Вместо единого Дальневосточного кольца, соединяющего Корею, Китай, Маньчжурию, русский Приморский край, Сахалин, Японию, исторически сложились обрывки магистралей, геополитически не ориентированные и в значительной степени бессмысленные. Это – Япония с несколькими крупными портами и экономически малоэффективной дорожной сетью, включающей совершенно нерентабельный тоннель на Хоккайдо. Это русский Приморский край с единственной железной дорогой, являющейся ответвлением Транссиба. Это – Китайская КВЖД, это отрезки железных дорог вдоль побережья Китая и Кореи. Заметим, что каждый из этих транспортных участков самостоятельно пытается «подключиться» к мировой системе коммуникаций, что затрудняет геоэкономическую балансировку транспортных потоков.
   Во всяком случае, задачей дня в рамках СТЭК является воссоздание полной системы транспортных колец суперконтинента и вывод ее на «рабочий режим». Представляет интерес также конструирование дополнительных замкнутых структур, повышающих уровень связности регионов. Речь идет, прежде всего, о проектировании единого Каспийского кольца, включающего территории Грузии, Армении, Азербайджана, Турции, Казахстана, Ирана и Ирака.
   Заметим здесь, что стремление коммуникационных систем к замкнутости есть отражение стремления Евразии к экономической регионализации. ЕС представляет собой один из форматов такой регионализации, не обязательно лучший.
   Для обеспечения межкультурного и межцивилизационного диалога в одном представлении и для оптимизации межрегиональных экономических связей в другом наиболее адекватной структурой являются линейные «мосты» – вертикальные и горизонтальные коммуникационные линии. Заметим, что в известном смысле таким мостом можно считать Россию в целом.
   Оптимальная система линейных коридоров определяется расположением этнокультурных плит и соответствующих им транспортных колец. Тем самым возникает следующая коммуникативная структура:
   Транссиб[99], широтный коридор, соединяющий Центральноевропейское и создающееся Дальневосточное «кольцо». Узловые точки магистрали: Берлин, Варшава, Минск, Москва, Казань, Екатеринбург, Новосибирск, Иркутск, Советская гавань.
   Севморпуть, кратчайшая транспортная артерия, соединяющая Северную Европу (Янтарное кольцо) и Дальний Восток. Включает в себя Беломоро-Балтийский канал и окраинные российские моря. Эта коммуникационная линия активно развивалась в советское время, но сейчас находится в упадке, хотя ее экономическое значение за прошедшие десятилетия только возросло. Узловые точки – Санкт-Петербург (вернее, проектируемый аванпорт в Финском заливе), Петрозаводск, Архангельск, Игарка, Диксон, Певек, Провидение и далее – на Камчатку, Владивосток, Алеутские острова, Аляску.
   Каспийско-Тихоокеанский коридор, соединяющий развивающееся Каспийское кольцо и азиатско-тихоокеанское побережье. Эта магистраль играет ведущую роль в процессе включения Китая в единую евразийскую систему торговли. В настоящий момент действует железнодорожная магистраль через Казахстан, станцию Дружба и далее в Китай через Урумчи на Ляньюнган. Речь идет о расширении этой транспортной артерии и включении ее в общую систему трансевразийских коридоров.
   По мере восстановления Средиземноморского и развития Каспийского кольца неизбежно встанет вопрос об их соединении. В принципе соответствующий коридор (ТРАСЕКА) уже существует и проходит по территории Украины, Болгарии, Румынии, Грузии, Азербайджана, Узбекистана, Туркменистана, Кыргызстана, Казахстана, Таджикистана. К сожалению, ввиду неоптимального функционирования соответствующих колец, политической нестабильности в Закавказье и сложных географических условий эффективность этой коммуникационной линии невысока. В сущности, на сегодняшний день ТРАСЕКА заменяет недостроенные кольцевые структуры. Так, для Азербайджана объем транзитных перевозок составляет 0,68 млн. т., или 5% от общего грузопотока, для Узбекистана соответствующий показатель – около 1%. Дополнительные проблемы создаются отсутствием современных масштабных портовых сооружений на восточном побережье Черного моря.
   • Особое значение мы придаем меридиональному Южному транспортному коридору, сшивающему Севморпуть (точка пересечения – Петрозаводск), Янтарное кольцо (Санкт-Петербург и его аванпорт), Транссиб (Казань), Средиземноморское кольцо (через Волго-Дон), Каспийское кольцо (Оля, Актау), ТРАСЕКА. Далее коридор уходит на юг, «подключая» к единой евразийской коммуникационной сети Афразию (через Ирак и Иран) и Индийский субконтинент (конечный терминал – Бомбей). По географическим условиям создание индийского транспортного кольца едва ли возможно, однако Южный Коридор, экономическая выгодность которого для стран-участниц очевидна, позволит поставить на повестку дипломатии, прежде всего российской, вопрос о новой региональной структуре (Средневосточный пакт) в составе «вечных противников» Индии и Пакистана, а также России, Ирана и Ирака.

ПРИМЕРНЫЕ ПАРТИИ (9)

Стратегия за Украину, или мизер без прикупа
   Выбор оптимальной стратегии за такую страну, как Украина, относится к задачам повышенной сложности.
   Прежде всего, Украина, хотя она и обладает соответствующей атрибутикой, пока еще не в полной мере является государством.
   При определенном стечении обстоятельств, она может стать им через несколько поколений. Сейчас речь должна идти, скорее, о «массогабаритной модели»: у Украины еще нет ни своей уникальной цивилизационной миссии, ни определенного места в мировой системе разделения труда.
   Исторически Украина никогда не была субъектом международных отношений. Попытки современного руководства республики возвести родословную своей государственности к Киевской Руси могут вызвать только грустную улыбку. Ничто не ново под луной. Болгарский царь Фердинанд, например, считал себя прямым потомком византийских императоров и на этом основании претендовал на Стамбул/Константинополь, Далмацию, Грецию, Сирию и Палестину. Н. Чаушеску убедительно доказывал, что современные румыны произошли от ромеев, то есть римлян (впрочем, одновременно была выстроена альтернативная дако-фракийская версия). Встречаются любители доказывать этрусское происхождение славян…
   У Украины значительные проблемы с языком национального общения[100]. Заметим, что язык не является атрибутом государственности: без собственного языка живут канадцы, американцы, австралийцы, швейцарцы, австрийцы, мексиканцы – список можно продолжать бесконечно. Однако украинское руководство на радостях по поводу удачно обретенной независимости захотело, чтобы все самостийные граждане пользовались теперь исключительно «ридной мовой». В результате две трети населения вынуждены говорить на языке, который для них не родной и которого они толком не знают[101]. Польза от этого (даже с точки зрения антирусски настроенных элит) сомнительна, вред очевиден, но сделать ничего нельзя, поскольку Власть, поощряя националистов, попала от них в полную политическую зависимость.
   Эта зависимость, практически лишающая руководство пространства маневра, как на международной арене, так и внутри страны, является основным (структурообразующим) фактором, форматирующим «проблемное поле» республики.
   Не являясь полноценным государством, не имея своего внешнеполитического проекта (если не воспринимать как проект антирусскую риторику), Украина оказывается объектом влияния внешних сил, носящих центробежный характер.
   Так, Западная Украина (прежде всего Галиция) находится в сфере влияния Польши. В ряде сценариев Польша присоединяет Галицию если не де-юре, то де-факто. Восточная Украина – Харьковский район, Донбасс – тяготеют к России.
   Наибольшие сложности для Украины создает Крым. Права Киева на эту территорию сомнительны, ее международный юридический статус неясен. Исторически на Крым претендует Россия, фактически полуостров все более подвергается воздействию исламистских структур. Крым совершенно не нужен Польше, но может весьма заинтересовать Турцию. Наконец, в Крыму весьма влиятельны преступные группировки.
   Следует заметить, что на полуострове наблюдается нехватка пресной воды, причем доставка ее сопряжена с трудностями, обусловленными низкой транспортной связью Крыма с материком. В целом полуостров не дает Украине ничего, кроме проблем, но отказаться от него республика не может «по религиозным соображениям».
   Три разнонаправленных вектора влияния разрывают украинскую территорию и кладут предел существованию единого государства. Согласно «транспортной теореме», область теряет связь с метрополией, как только темпы развития области начинают превышать темпы роста связности между областью и метрополией. Для Крыма, Галиции и Харьковской области это условие заведомо выполняется; тем самым мы предсказываем распад Украины за время порядка поколения, то есть за 20-25 лет[102].
   Геокультурные и геополитические проблемы республики настолько серьезны, что на их фоне теряются трудности, переживаемые украинской экономикой. К этим трудностям относятся, прежде всего:
   • перманентная зависимость от России по энергоносителям;
   • нехватка энергетических мощностей;
   • малая емкость внутреннего рынка;
   • перегруженность бюджета социальными обязательствами;
   • слабая конкурентноспособность промышленности.
   Практически при стратегическом планировании за Украину не на что опереться: республика имеет огромное количество нескомпенсированных слабостей, но у нее нет своих сильных (хотя бы на общем фоне) сторон. Единственным внешнеполитическим козырем Украины было наличие ядерного оружия, что формально причисляло страну к великим державам. Это оружие, однако, было ликвидировано в ответ на одобрение со стороны США и на чрезмерную экономическую помощь, давно и бездарно истраченную.
   Заметим здесь, что, вопреки мнению большинства обывателей по обе стороны российско-украинской границы, Украина не имеет такого аварийного ресурса, как реинтеграция с Россией: российская экономика не настолько сильна, чтобы взваливать на себя дополнительный груз.
   При естественном развитии событий можно предложить три основных сценария развития событий.
   В наиболее вероятной версии республика Украина последовательно теряет свои окраинные территории, начиная с Крыма. На первой стадии речь будет идти об особом правовом статусе области и обеспечении прав проживающих там национальных меньшинств. Далее область обретет определенную экономическую самостоятельность от центра, что приведет к изменению картины товарных и денежных потоков в масштабах республики. Несколько упрощая, можно сказать, что вместо одной «конвективной финансовой ячейки» с фокусом в Киеве возникнет несколько таких ячеек, причем часть из них будет иметь зарубежные точки аккреции. По завершении этого процесса Украина лишится реального суверенитета над областью. Произойдет ли отделение также и в формальном политическом пространстве – этот вопрос будет зависеть от текущей международной конъюнктуры. Скорее всего, произойдет.
   Надо заметить, что эта версия является еще относительно благоприятной.
   В следующем сценарии первую скрипку играет перегруженность украинского бюджета социальными обязательствами. Из-за резкого увеличения цен на энергоносители и отказа России поставлять их по льготным ценам страна оказывается перед необходимостью дефолта. Надо сказать, что в связи с откровенно популистской политикой руководства Киев не сможет подготовить это мероприятие должным образом. В результате события будут развиваться не по российскому, а по аргентинскому образцу. Экономическая катастрофа в сочетании с политической нестабильностью приведет к взрывному социальному разогреву и неизбежному отпадению окраинных регионов. При особо неблагоприятном стечении обстоятельств этот сценарий заканчивается «ползучей» гражданской войной и полным разрушением страны.
   Третий сценарий исходит из значительного ужесточения международных отношений в Европе вследствие сокращения американского присутствия, глобального экономического спада и активизации векового конфликта Север-Юг. В этой версии очень интенсивны «человеческие течения», и в гибели Украины важную роль играют миграционные процессы.
   Республика оказывается под тройным давлением. Прежде всего, речь идет о непосредственном проникновении на ее территорию пассионарных исламистских элементов – скорее всего, через крымский плацдарм и район Донбасса. Далее, Западная Европа, сама подвергающаяся сильному демографическому воздействию («кадровый пылесос» со стороны США, легальная и нелегальная иммиграция), передаст это давление Украине. Наконец, Украина находится в мощном силовом поле со стороны России, которое в этой версии дополнительно возрастет.
   Источники давления будут в этой модели рассматривать Украину как дешевый источник неоприходованных ресурсов, прежде всего человеческих. Утилизация этих ресурсов может проводиться экономико-дипломатическими методами – при слабой Украине, либо силовыми методами, если к власти в республике законным путем или через механизм переворота придет сильный лидер правой ориентации. В любом случае страна станет «местностью-перекрестком» в терминологии Сунь-цзы, иными словами – полем столкновения сил.
   Поскольку любая задача стратегии принципиально разрешима, Украина может избежать этих сценариев, сделав несколько трудно вычисляемых (и еще более трудно осуществимых) политических ходов.
   Прежде всего руководство республики должно понять, что в сегодняшнем мире есть только одна страна, заинтересованная в существовании Украины. Речь, разумеется, идет о России. Все три сценария, приведенные выше, крайне неблагоприятны для Киева, но и Москву они тоже никак не устраивают, поскольку подразумевают создание перманентного очага нестабильности вблизи русских границ. Кроме того, в ряде вариантов России придется оказывать срочную помощь если не самой Украине, то ее русскоязычному населению, а в наиболее неблагоприятном случае – брать на баланс все то, что останется от страны.
   Тем самым вырисовывается возможность взаимопонимания между «великими славянскими державами». Здесь необходимо учесть, что для России предпочтительнее сильная независимая Украина, даже если она будет проявлять враждебность[103], нежели союзное, но умирающее государство.
   Вторым благоприятным для Украины обстоятельством является глобализация, иначе говоря, переход от политики стран к политике регионов. Республика, по всей видимости, не сможет выжить, как страна. Но она способна существовать как структурообразующий центр восточноевропейского региона.
   Сразу же скажем, что Украина не сможет присоединиться к исламскому глобальному проекту в связи со структурой ее экономики, а к проекту Китая вследствие крайне низкой транспортной связности с Поднебесной. В проект Единой Европы Украину, как и Россию, никто не приглашает. И не пригласит.
   При этом украинская стратегия может строиться или на создании собственного глобального проекта, для которого не видно никаких предпосылок, либо – на подключении к той программе развития, которая сейчас создается в России. И если Россия считает возможным взять на себя функции цивилизации-переводчика, связывающей в когнитивное единство все три мировые цивилизации, то Украина может занять в этом проекте значимую нишу культуры-переводчика, использующей в качестве источника развития противоречие между западным и восточным христианством.
   В рамках этой модели целью украинской внешней политики должно стать создание сильного восточноевропейского регионального блока, ядро которого образуют Польша и Украина. Но, Киев должен резко сменить авторитеты, отказавшись как от ориентации на США, так и от оглядки на Россию. Заметим здесь, что, несмотря на тяготение Польши к НАТО, Украине следует оставаться нейтральной: ее ценность как элемента регионального строительства заключается именно в ее нейтральности.
   Украина остается «местностью-перекрестком», меняется лишь ее состояние: из объекта международной политики она превращается в субъекта, пусть слабейшего и зависимого, но субъекта региональной политики.
   Одной из необходимых в этой связи мер является изменение образовательных программ. Понятно, что выбросить из школьного курса украинский язык невозможно, но необходимо трезво смотреть на вещи: в эпоху регионализации этот язык жителям страны не понадобится. Зато им (во всяком случае, элитам) будет необходимо знать польский и русский.
   Далее, школьную программу следует насытить социокультурными материалами. Речь идет прежде всего об обязательном знакомстве с догматами католицизма и православия, о понимании соотношения этих великих культур.
   Дальнейшая политика должна быть направлена на расширение регионального блока и углубление связей внутри него. Естественными союзниками польско-украинского проекта являются Словакия, Румыния, Венгрия. Возникающая структура будет обладать сильным интегрирующим воздействием и может привлечь к себе некоторые осколки Югославской Федерации.
   Комплементарные цели России и Украины будут достигнуты, если восточноевропейское региональное объединение достигнет связности ЕС (кстати, довольно низкой) и станет некой альтернативой Евросоюза. Со своей стороны Россия должна будет завершить к этому моменту свой региональный проект – Южный коридор, реализация которого, разумеется, тоже столкнется со значительными трудностями.
   По ходу политической игры Украине придется пожертвовать Крымом, связность которого с восточноевропейским блоком еще меньше, нежели с самой Украиной, и переориентировать свое законодательство (в областях авторского права, прав человека и корпоративных прав) на создающийся сейчас русский формат. Кроме того, придется, хотя и в скрытой форме, проводить непопулярную политику снижения социальных расходов. Проще всего использовать для этих целей инфляцию, которая все равно будет.
   Украине следует в демонстративной форме отказаться от участия в Киотском протоколе, возобновить работу Чернобыльской АЭС в полном объеме и, в идеале, начать строительство еще одной-двух крупных атомных электростанций.
   Предложенная стратегия подразумевает автократическую (бонапартистскую, абсолютистскую – нужное подчеркнуть) внутреннюю политику. Иначе говоря, центральная власть должна поддерживать равновесие между правыми и левыми, между националистами и интеграционистами, между православными и католиками, причем достигается это равновесие не столько компромиссами, сколько силовым давлением на противоборствующие стороны. Такая политика потребует создания принципиальной новой техники взаимодействия исполнительной и законодательной ветвей власти.
   Жесткость внутренней политики должна сочетаться с максимальным либерализмом: свобода совести, свобода языка, свобода печати и т. п. вплоть до свободы легких наркотиков. И, само собой разумеется (это не шутка!), Черноморск должен получить статус «вольного города».
   Понятно, что описать такую стратегию гораздо проще, нежели провести ее в жизнь – особенно имея «под рукой» столь странный конструкт, как украинское государство. Но каждой стране играть приходится только теми картами, которые ей сдали.

ПРИМЕРНЫЕ ПАРТИИ (10)

Стратегия за Белоруссию, или рыночная цена независмости
   Республика Беларусь – может быть, самое странное из политических образований, возникших на руинах Советского Союза. За более чем тысячелетнюю историю белорусского народа (первое упоминание города Полоцка в летописях относится к 862 году) независимое национальное государство просуществовало только девять месяцев – с 25 марта 1918 года по 1 января 1919 года. Заметим, что в течение этих 282 «дней свободы» большая часть страны была оккупирована кайзеровскими войсками и реальное административное управление территории Белоруссии находилось в руках немецкой военной администрации.
   Отсутствие реального опыта государственности не помешало Верховному Совету Республики Беларусь принять 27 июля 1990 года Декларацию о суверенитете и начать строительство новой территориально-административной системы. Очень быстро выяснилось, что никаких ресурсов для такого строительства на территории Белоруссии нет.
   Из всех известных человечеству полезных ископаемых в пределах «белорусского балкона» встречаются поваренная и калийная соль, а также торф. Торфа много: на территории страны располагаются 9000 болот[104], но экспортным потенциалом этот ресурс не обладает. Даже если недавно созданная технология «коксования» торфа имеет какие-то экономические перспективы (а это более чем сомнительно), «продвинуть» белорусское сырье на мировой рынок не удастся, поскольку единственным возможным покупателем этого товара является Россия, которая сама владеет промышленными запасами торфа.
   Белоруссия – равнинная страна. Перепад высот между Дзержинским холмом в Минской области и долиной Немана составляет менее 250 метров. Таким образом, несмотря на большое количество рек, Белоруссия практически лишена гидроэнергии.
   Из общей площади в 20,7 млн. гектаров только 6,2 млн. гектаров относится к пахотным землям и 3,1 млн. – к иным сельскохозяйственным угодьям[105]. В Белоруссии развито мясное и молочное животноводство, выращивается лен, картофель, сахарная свекла, зерно. Однако сельское хозяйство соседей Белоруссии более товарно. Белорусская сахарная свекла не может конкурировать с украинской, продукция молокозаводов уступает по объему и ассортименту прибалтийской. Значение белорусского агропромышленного комплекса, таким образом, ограничивается местными рамками.
   В свое время Советский Союз вложил огромные средства в развитие белорусского машиностроения. Руководителям Беларуси в отличие от лидеров Прибалтийских государств хватило здравого смысла сохранить это наследие. Они даже сумели приумножить его, своевременно вложив средства в модернизацию технологических линий.
   Белоруссия производит автомобили, телевизоры, подшипники, станки, выпускает ряд уникальных электротехнических изделий. Однако белорусское машиностроение создавалось как элемент общесоюзной экономики и сохранило все ее «родовые признаки». Оно принципиально незамкнуто. Иными словами, оно не только требует дешевого сырья, но и ориентировано на единственный рынок сбыта.
   Эта экономическая реалия (незамкнутость экономики относительно сырья, энергоносителей и рынков сбыта) обусловила всю социальную эволюцию Республики Беларусь. Обретя независимость, Белоруссия оказалась перед выбором: пойти по пути Латвии и полностью демонтировать советские индустриальные производства либо, напротив, всячески поддерживать промышленный потенциал, тем самым сохраняя на территории своей страны Советский Союз. Первое решение во всех вариантах приводило Минск к полной экономической катастрофе, тем более что в отличие от Прибалтийских Республик Беларусь не могла рассчитывать на серьезные западные инвестиции. Альтернативный выбор был меньшим злом, но, как будет показано ниже, он поставил под сомнение необходимость белорусской государственности.
   Дальнейшие события развивались форсированно. Советская экономика (скажем осторожнее, «многоукладная экономика со значительными пережитками социализма») подразумевала жесткое валютное и финансовое регулирование, государственный контроль над жизненно важными областями производства, патерналистскую социальную политику. Эта система могла быть реализована только при авторитарном управлении, опирающемся на информационную блокаду. Последнее означало непременный конфликт власти с либеральной интеллигенцией, а в перспективе ухудшение отношений с США и ЕС и дипломатическую изоляцию страны. Данное обстоятельство – с учетом того, что все промышленное производство Беларуси было изначально замкнуто на российских потребителей, – привело к созданию Союзного государства. Все эти ходы правительства А. Лукашенко вынужденные, и обвинять президента РБ в «фашистских взглядах» – значит не понимать всей сложности ситуации, в которой перманентно находилась республика.
   Но точно так же бессмысленно искать в действиях руководства республики какую-то стратегию. Даже в сравнении с Украиной бросается в глаза отсутствие целеполагания у правительства А. Лукашенко. Вся история белорусской государственности в 1990—2002 годах – одна сплошная тактика.
   Отсутствие стратегической «рамки» привело республику в экономический и социальный тупик. Сегодня главная проблема Белоруссии заключается в том, что Россия, являющаяся ее основным торговым и политическим партнером, отнюдь не консервировала на своей территории советские производственные отношения – если у кого-то и были на этот счет иллюзии, дефолт 1998 года их развеял. Современная российская экономика носит значительно более открытый и рыночный характер, нежели белорусская, следовательно, ни о каком равноправном взаимодействии не может быть и речи. Сложилась парадоксальная ситуация: в финансово-экономической «пищевой пирамиде» Россия, являющаяся экспортером сырья, стоит выше, нежели Белоруссия, производящая продукцию точного машиностроения.
   Со временем такое положение дел только усугубится. Следовательно, для Беларуси выгодно форсировать создание Союзного государства, а в интересах России не спешить с принятием на себя определенных обязательств по этому вопросу. Чем больше пройдет времени, тем выгоднее для России будет Договор о союзе. Собственно, уже сегодня речь идет только об одной версии интеграции: Белоруссия присоединяется к России, образуя в ее составе шесть (или семь, если Минск будет выделен в отдельную административную единицу) субъектов Федерации. На встрече президентов это было высказано прямым текстом, что вызвало раздражение А. Лукашенко. Его можно понять – помимо того что такой исход означает бесславный конец национального проекта «Республика Беларусь», он еще и приводит к резкому ослаблению позиций белорусской политической элиты и самого А. Лукашенко.
   Однако предложить разумную альтернативу «интеграции по-русски» не в состоянии никто, и меньше всех – лидер Белоруссии. Конечно, несколько лет назад, в период максимального ослабления России, в польской прессе всерьез обсуждалась тема воссоздания древней Речи Посполитой – от Одера до Смоленска. Но, во-первых, сейчас эта политическая химера несколько утратила актуальность, а во-вторых, статус Белоруссии в объединенном Польско-Литовском государстве будет даже ниже, нежели в Российской Федерации. Можно, конечно, замкнуться в своих границах, провозгласить автаркию, придумать что-то вроде идей Чучхе и какое-то время строить социализм в одной отдельно взятой стране, но перспектив у такой стратегии нет, и рано или поздно Беларуси придется снова обратиться к России и реанимировать концепцию Союзного государства.
   Это вполне очевидно, и резкие протесты А. Лукашенко не произвели особого впечатления на президента В. Путина. Кремлю ясно, что Белоруссия не может избежать присоединения к РФ и что обсуждению со стороны Минска подлежат только детали интеграционного процесса. Вопрос, требующий стратегического анализа, заключается совсем в другом.
   Может ли Россия избежать присоединения к себе Республики Беларусь?
   В действительности те экономические ресурсы, которыми владеет Белоруссия, уже находятся в полном распоряжении России. Интеграция, конечно, упростит оформление транзакций и ускорит товарооборот, но с позиции крупного российского бизнеса такой результат вряд ли окупит вложения.
   Присоединение Белоруссии – это очень большие затраты. Речь идет о реструктуризации развитой, но старомодной экономики (причем далеко не только тех ее отраслей, в которых нуждаются российские производители), о приведении в порядок белорусских финансов, об упорядочивании банковской системы, о переходе к единой денежной единице. Последнее может быть чревато серьезными последствиями ввиду растущей неустойчивости мировой валютной системы. Вероятно, российский ЦБ, сравнительно благополучно выпутавшийся из такой сложной ситуации, как дефолт, сумеет правильно организовать обмен «зайчиков» на рубли, но это опять-таки потребует ресурсов, по крайней мере организационных.
   Следующей проблемой являются люди. Население Белоруссии составляет почти десять миллионов человек: это дешевая, но весьма квалифицированная рабочая сила. Поскольку уровень жизни в республике ниже, чем в Российской Федерации, придется либо поднимать его, либо смириться с возникновением значительного антропотока, направленного из Полесья в Москву и Московскую область. Такой антропоток приведет к росту социальной напряженности (что несущественно) и вызовет долговременный экономический спад на всей белорусской территории. Это означает, что поставки машиностроительной продукции из Белоруссии в Россию могут упасть, а не возрасти.
   Следует также учитывать существование белорусского национализма – тому, что сейчас проявления этой социальной болезни видны только под микроскопом западных СМИ, мы обязаны исключительно авторитарности режима А. Лукашенко.
   Наконец, присоединение Белоруссии обострит международные отношения, поскольку немедленно всплывет проблема восточной границы Польши.
   Все эти трудности разрешимы, но не видно, ради чего их разрешать. Что выиграет Россия, взяв на себя груз социальных, экономических и политических проблем Республики Беларусь?
   Подразумевается ответ: престиж. Ближайшей задачей российской государственности считается новое «собирание русских земель», и с этой позиции присоединение Белоруссии станет крупным политическим успехом правительства В. Путина. В ряде источников указывается даже, что российско-белорусская интеграция создаст политическое давление на Украину и государства Прибалтики, способствуя облегчению положения русского/русскоязычного населения в этих странах.
   Отрицать наличие у России такой цели было бы странно. Можно согласиться и с тем, что присоединение Белоруссии будет (при правильных действиях со стороны российского руководства) стимулировать интеграционные процессы по всему ближнему зарубежью. Однако, с моей точки зрения, подобное развитие событий преждевременно и потому не отвечает стратегическим интересам России.
   Новая Российская Империя может возникнуть, только если предварительно будут выполнены следующие непременные условия:
   • создана международная обстановка, при которой ресурсы США и стран Европейского Союза ни при каких условиях не могут быть обращены против России;
   • российская экономика растет настолько быстро и устойчиво, что прибыли от включения в состав государства новых территорий заведомо превосходят издержки на освоение этих земель;
   • существует осмысленное и содержательное целеполагание такой Империи.
   В среднесрочной перспективе эти задачи будут решены, но на сегодняшний день ни одно из перечисленных условий не выполнено.
   Мы вновь приходим к сформулированному выше общему правилу: для России выгодно всячески тормозить развитие Союзного государства, препятствуя его трансформации в федеративную структуру. На данном этапе, конечно.
   Очень похоже, что именно такими соображениями руководствуется президент В. Путин. Мяч находится на белорусской стороне, и А. Лукашенко сейчас очень непросто отбить его. По внутриполитическим соображениям он не может ни отказаться от идеи интеграции, ни принять условия Москвы. Это значит, что решение будет отложено, хотя это отвечает толь ко интересам России.
   Это значит также, что Белоруссии все-таки придется создавать собственную позитивную стратегию.
   Всякая национальная стратегия есть способ утилизации уникальных ресурсов страны для достижения государственной цели. Эти два фактора – цель и уникальный ресурс – образуют ту ось, вокруг которой вращается процедура планирования.
   В нашем случае ситуация вырождена, поскольку единственной приемлемой государственной целью Республики Беларусь является объединение с Россией. Само по себе это означает, что провозглашение белорусского суверенитета было стратегической ошибкой: стоило ли добиваться независимости, если через двенадцать лет приходится решать задачу, как бы эту независимость отдать или при особо благоприятных обстоятельствах продать?
   Что же касается уникальных ресурсов, то по крайней мере один такой ресурс у страны имеется. Речь идет о ее географическом положении. Белоруссия представляет собой, по терминологии Сунь-цзы, типичную «местность-перекресток».
   Территория «белорусского балкона» необходима для развертывания давления Запада на Россию. Это суждение, впервые сформулированное полководцами Речи Посполитой, было блестяще аргументировано в 1941 году танками Г. Гота и Г. Гудериана.
   Территория «белорусского балкона» может также быть использована Россией для оказания воздействия на Европу. В 1944 году эта геополитическая истина была продемонстрирована К. Рокоссовским в ходе блестящей операции «Багратион».
   Хотя почти все белорусские дороги вытянуты в широтном направлении, территория «белорусского балкона» предоставляет возможность быстрого и неожиданного маневра вдоль меридиана. Примерами подобных операций служат сосредоточение 2-й (неманской) русской армии против Восточной Пруссии в августе 1914 г., поворот 2-й танковой армии Г. Гудериана на Киев летом-осенью 1941 г., развертывание войск И. Баграмяна и И. Черняховского против Прибалтики в 1944 г. Можно сформулировать общее правило, согласно которому при любом конфликте России и Европы стороне, захватившей инициативу, выгодно владение Белоруссией. Понятно, что хотя здесь приведены военные примеры, как более наглядные, это правило выполняется также при торговых, конфессиональных, идеологических и цивилизационных конфликтах.
   Тем самым оказывается, что маленькая Белоруссия, лишенная природных ресурсов и обладающая совершенно недостаточной дорожной сетью (к тому же сильно поляризованной), имеет отчетливое геополитическое значение. По крайней мере, так обстоит дело сейчас, когда мир в значительной мере потерял стабильность, а создание новых региональных государственных объединений находится в зачаточном состоянии. Сегодня минская автострада – ключ к Москве, Вильнюсу и Киеву. Но прежде всего она – ключ к Польше.
   Стратегическое планирование за любые страны Восточной Европы (в том числе за Россию) неизменно сталкивается с «проблемой Польши». Эта страна, образующая самостоятельную культурную страту Евроатлантической цивилизации[106], связывает западную и восточную ветви христианства, что определяет выдающуюся роль Варшавы в современном многополюсном мире. К сожалению, исторический опыт Польши делает ее враждебной России, что может привести к ряду проблем и даже поставить под сомнение русский национальный проект. В этой связи значение для России территории Республики Беларусь, возможно, придется переоценить.
   К сожалению, сама Белоруссия не является и в ближайшее время не станет субъектом проектирования мирового пространства. Поэтому Минск не может самостоятельно сконструировать такую международную обстановку, в которой Россия будет отчаянно нуждаться в белорусских коммуникациях. Но, насколько можно судить, эта обстановка сложится естественно – в силу уже сформировавшейся политической инерции. Белорусское руководство обязано грамотно распорядиться этим шансом.
   Следует еще раз подчеркнуть: военные аналогии используются здесь только для наглядности построений. Современная стратегия подразумевает торговую экспансию, информационное давление, семантическую блокаду, юридическую дискриминацию. Война XXI столетия есть столкновение проектов, а не армий.
   Но если информационно-проектное взаимодействие есть «сознание» современной стратегии, то «вещественная война» – танковые рейды, воздушные удары, пехотные прорывы – образует ее подсознание. Необходимо в обязательном порядке учитывать, что «географическое место точек»: плацдарм, пригодный для физического развертывания материальных армий, всегда можно использовать для виртуального развертывания информационных армий.
   Таким образом, геополитический ресурс Республики Беларусь есть в то же время и ее информационный ресурс.
   Мы пришли к выводу, что основой стратегического планирования за Белоруссию, СГ или за те круги в России, которые заинтересованы не только в самом союзе с Белоруссией, но и в тех шагах, которые логически вытекают из такого союза (а речь может идти только о создании русского цивилизационного проекта как альтернативы ЕС и включении Польши в орбиту этого проекта), должна быть концепция виртуальной геополитики.
   Эта концепция использует такие семантические конструкты, как «собирание русских земель», «новая Империя», «естественные границы России», «возрождение сверхдержавы», но лишь в качестве информационного прикрытия подлинной русской проектно-сти. Разворачивая в мировом проектном пространстве виртуальные геополитические смыслы, Россия отвлекает внимание Запада от своих действий по конструированию на евразийском континенте новой геоэкономической и геокультурной общности, имея в виду в подходящий момент «обменять» согласие дезавуировать свои «имперские амбиции» в Европе на признание де-юре сложившего положения вещей в Азии.
   Стратегия «виртуализации геополитики» требует от Минска быстро насытить свое информационное пространство новыми смыслами. Поскольку русский (наряду с белорусским) является государственным языком Белоруссии, эта задача не вызывает трудностей. Более того, она позволяет придать Беларуси государственную уникальность и определить место страны в мировом/федеральном разделении труда.
   Белоруссия должна приобрести статус страны – испытателя социальных технологий. Прежде всего речь идет о российских социальных технологиях[107]. Для подобных экспериментов государство с небольшой плотностью и значительной однородностью населения, с полностью зависимой экономикой и централизованной политической системой подходит как нельзя лучше.
   Практически речь идет об использовании Белоруссии как «вынесенной площадки» социальных (постиндустриальных) производств. Аналогичным образом Индия и страны Юго-Восточной Азии использовались как площадка индустриальных производств. При всей опасности соответствующих предприятий для природной и культурной среды такая политика привела к быстрому экономическому подъему и превратила Индию в третью военную державу мира, а азиатских «тигров» – в самые динамически развивающиеся страны Ойкумены.
   Предоставив свою территорию для российского социального экспериментирования, Белоруссия извлечет тройную прибыль:
   • во-первых, подобные эксперименты, разумеется, оплачиваются, если не в мировой валюте, то в форме тех или иных преференций;
   • во-вторых, Белоруссия займет определенное место на формирующемся рынке социальных (постиндустриальных) технологий;
   • в-третьих, те технологии, которые окажутся успешными, будут бесплатно развернуты на территории республики.
   Следует также учесть, что подобная «концессионная практика» насыщает белорусское информационное пространство русскими смыслами, притом – инновационными смыслами, а также «привязывает» Россию к Белоруссии, что является, как отмечалось выше, основной целью любой разумной стратегии за Беларусь.
   Заметим в заключение, что предложенная «постиндустриальная концессионная схема» допускает интересное и довольно неожиданное развитие.
   Территория Белоруссии может быть использована для физического размещения тех российских структур, функционирование которых на территории РФ нежелательно по внешнеполитическим соображениям или невозможно ввиду прогнозируемой негативной реакции российской или мировой общественности.

Глава 6
«Большая стратегия» как продолжение геополитики иными средствами

   Эта длинная глава является завершающей иллюстрацией к краткому курсу игры на мировой шахматной доске. Военную стратегию можно рассматривать как предельное упрощение геополитического дискурса: вместо всех возможных путей к цели – единственный военный путь. Трехмерный мир вырождается в плоскую карту, экономическая география упрощается до физической, этика мира опускается до логики войны. Но именно в такой примитивной форме геополитические законы наиболее понятны, а приемы работы с ними наиболее прозрачны.

Аналитическая стратегия

   Аналитическая стратегия адекватно описывается в формализме классической теории систем Л. фон Берталанфи.
   Под системой понимается любая совокупность элементов с положительной энергией связи и/или положительной корреляцией движения. Государство, оперативная обстановка, линия фронта, танковая дивизия, совокупность проектов истребителей одного класса (реализованных и нереализованных), военная операция, рассматриваемая как совокупность ситуаций и связей между ними, – примеры систем.
   В общей теории систем известно несколько сотен определений структуры (в целом семиотически эквивалентных). До последнего времени большинство специалистов придерживалось взгляда на структуру как на совокупность связей, отношений между элементами. Альтернативная формулировка, выдвигающая на первый взгляд динамическое понятие взаимодействия, была предложена в начале 60-х годов В. Свидерским [Свидерский,1962], Желание связать теорию систем с классической (марксистской и домарксистской) диалектикой заставляет переписать определение В. Свидерского в терминах противоречий: будем называть структурой системы совокупность противоречий, как внутри нее, так и между системой и окружающей средой[108].
   Структура системы подразделяется на внутреннюю и внешнюю. И та и другая зависит от уровня исследования, на котором мы рассматриваем систему (так, «человек» есть совокупность атомов на физическом уровне, молекул на химическом, органов на биологическом и т. д.). Заметим, что, если речь идет об оперативной обстановке или позиции, система коммуникаций всегда представляет собой важнейший элемент структуры (коммуникации есть первичный структурный фактор позиции).
   Поведение систем подчиняется трем законам структуро-динамики: наличие у системы структуры на определенном уровне исследования представляет собой необходимое и достаточное условие ее движения на том же уровне; размерность пространства структур не убывает в процессе динамики; структура системы устойчива «почти всегда».
   Последнее утверждение обозначает, что время жизни каждого структурного фактора сравнимо со временем жизни системы.
   Смена структуры системы называется бифуркацией. Математически показано, что вблизи точки бифуркации сколь угодно малые воздействия могут сколь угодно сильно изменить состояние системы и ее динамику.
   Назовем сложностью системы размерность пространства структуры. При малой сложности (структурных факторов единицы) единственными бифуркациями системы являются рождение и смерть. Такие системы принято называть примитивными. Более сложными являются аналитические системы, проходящие за свою жизнь конечный ряд бифуркаций. Наконец, системы, сложность которых высока настолько, что в каждый момент меняется хотя бы один структурный фактор, назовем хаотическими. В рамках современной науки динамика хаотических систем не может ни предсказываться, ни управляться.
   Начиная с промышленной революции социум и все его подсистемы (государства, социальные группы, армии) обладают чертами как аналитических, так и хаотических систем.
   Во все времена армии стремились к максимальной аналитичности своих структур[109], в то время как структура социума в целом приобретала все больше хаотических черт.
   Законы структуродинамики постулируют существование двух основных форм развития системы (во всяком случае, до-хаотической). Как правило, в ответ на любое изменение своего состояния система ведет себя таким образом, чтобы скомпенсировать эффект этого изменения. (Данный закон известен в химии, как правило Ле Шателье, в физике – как правило Ленца. Клаузевиц – в применении к динамическим структурам военных операций – называет его законом трения [Клаузевиц, 1941].) В целом закон статического гомеостаза отвечает за устойчивость систем и, в частности, приводит к чрезвычайно широкому распространению в природе, общественной жизни и на поле брани классических колебательных решений[110].
   Альтернативное поведение возникает при взаимодействии систем с разной структурностью. Показано, что в этом случае менее структурная система с неизбежностью приобретает структуру более структурной (закон индукции). К индуктивному поведению относятся все виды автокатализа (в физике, химии, биологии), а также обучение и все формы центростремительных процессов в социальных системах.
   Повторяемость организующих структур вооруженных сил – следствие индуктивных процессов. Вообще индукция отвечает за изменчивость систем.
   Все поведение системы определяется, таким образом, диалектикой статического и динамического гомеостаза – Ле Шателье-процессов и индукции. Суть стратегического руководства войсками мы можем выразить в простейшей форме: командующий индуцирует оперативную структуру, существующую первоначально в его воображении, в реальность.
   Это требует, по крайней мере, чтобы психика командующего была системой более структурной, нежели реальная оперативная ситуация. Выполнить это непременное условие почти невозможно, собственно, вся военная история полна восхищения немногими гениальными полководцами, отвечающими граничному условию теоремы об индукции.
   X. Мольтке нашел альтернативное решение, препоручив руководство войной композитной психике Генерального штаба. К сожалению, его племянник оказался столь далек от «современного Александра», что ему не помогли ни гениальные разработки А. Шлиффена, ни «интеллектуальное усиление», обеспеченное надежной работой аппарата Генштаба.
   После Первой Мировой войны ни один Генеральный штаб (в том числе – и германский при Беке и Гальдере) чертами Личности не обладал. Тем самым он был обречен оставаться лишь рабочим органом пользователя, от которого вновь требовалась индивидуальная гениальность.
   Другим по существу негативным способом обеспечить действенность руководства была примитивизация реальности: социум редуцировался до государства, государство сводилось к армии, армия к нумерованным полкам, и на всех структурных этажах всячески преследовалась любая индивидуальная активность, поскольку она при любых обстоятельствах усложняла управляемую структуру и снижала надежность управления.
   Таким образом, гротескные черты армейской и государственной бюрократии обретают определенный смысл: полководец, если это не Сунь-цзы, Велизарий или Наполеон, с большей вероятностью выиграет войну, если под его началом будут тупые исполнители, а не яркие творческие личности, знатоки стратегии и военного дела.
   С усложнением армии, появлением новых родов войск, наконец, тривиальным ростом численности должна была проявиться (и проявилась) тенденция к примитивизации организующих структур вооруженных сил. Это неизбежное обстоятельство резко снижало размерность пространства решений и должно было рано или поздно привести к структурному кризису, завязанному на неадекватность управления войсками.
   (Пространство решений может быть определено чисто математически – как формальное векторное пространство, в котором могут быть зафиксированы компоненты любого мыслимого состояния системы. Проще, однако, пользоваться интуитивным подходом: зафиксируем исходное и конечное – желательное – состояние системы. Рассмотрим пути, связывающие первое состояние со вторым. Чем больше независимых путей может быть найдено, тем выше размерность пространства решений. Если в какой-то ситуации решение единственно, пространство решений называется вырожденным. Если решения нет вообще, пространство называется сингулярным. Класс решений, при котором пространство решений с каждым следующем шагом уменьшает размерность, носит название воронки. Если пространство решений на дне воронки сингулярно, воронка является фатальной.)
   Всякое действие, которое уменьшает размерность пространства решений, является формальной ошибкой командующего.
   Назовем ситуацию, при которой все возможные решения обладают свойством эргодичности (то есть с неизбежностью возвращают нас к исходной позиции), структурным кризисом. Первая теорема о структурном кризисе постулирует невозможность выйти из него за счет естественной динамики систем, то есть опираясь лишь на внутрисистемные ресурсы. Вторая теорема о структурном кризисе утверждает, что всякая неудачная попытка разрешить его провоцирует фатальную воронку. Третья теорема о структурном кризисе гласит, что адекватной формой его решения может быть только инновация – усложнение структуры пространства решений за счет использования внешних по отношению к системе ресурсов.
   Аналитическая стратегия рассматривает цель всякой войны по Б. Лиддел-Гарту: «Целью войны является мир, лучший, нежели довоенный (хотя бы только с вашей собственной точки зрения)» [Лиддел-Гарт, 2000Ь]. В рамках базисных определений может быть предложена более общая формулировка: цель войны есть такое изменение исходной ситуации, при котором увеличивается размерность вашего пространства решений.
   Заметим, что война может быть выиграна одной стороной и проиграна другой, может быть проиграна обеими сторонами (обычно именно так и бывает), может быть обеими сторонами выиграна (что случается довольно редко). То есть, если пользоваться аппаратом теории игр, война оказывается игрой с ненулевой суммой.
   С формальной точки зрения война может быть рассмотрена как конечная последовательность операций. В рамках теории систем операция есть гомеоморфное подмножество войны, так что в первом приближении законы, описывающие войну и отдельную операцию, сходны. Данный гомеоморфизм приводит к известной повторяемости событий войны во времени, пространстве, на разных иерархических уровнях[111].
   Сущностью войны является преобразование ситуации (позиции) от заданной начальной до некоей конечной, соответствующей цели войны. Алгоритм преобразования начальной ситуации в конечную носит название плана войны. Выделение промежуточных целей и соответствующих им промежуточных позиций есть определение оперативных задач. Алгоритм решения оперативной задачи называется оперативным планом. Заметим, что вследствие гомеоморфизма операции и войны, операция оказывается игрой с ненулевой суммой![112]
   Поскольку война (и соответственно операция) есть антагонистический конфликт, обычной является ситуация, когда стороны имеют нетождественные оперативные планы, то есть стремятся преобразовать одну и ту же исходную позицию в различные конечные. В формальном векторном пространстве позиций можно ввести расстояние между позициями и определить оперативное напряжение как разность векторов конечных позиций в представлении сторон, отнесенная к длине вектора исходной позиции. Легко понять, что чем грандиознее замысел и выше темпы проведения операции (хотя бы одной из сторон), тем больше оперативное напряжение.
   Термин «правильные действия» можно понимать интуитивно. С формальной точки зрения правильными являются те действия, которые однозначно переводят исходную ситуацию в заданную конечную и при этом совместимы с максимальным количеством граничных условий[113].
   Принцип тождественности утверждает, что в рамках аналитической стратегии при взаимно правильных действиях равные позиции преобразуются в равные. Это означает, во-первых, что исход войны (или операции) может быть предсказан до ее начала и, во-вторых, что при столкновении равных или близких по силе противников (то есть во всех практически важных случаях) война не может быть выиграна правильными действиями.
   Понятно, что это приводит к необходимости выигрывать, используя действия, заведомо неправильные. В шахматах классиком такой стратегии был Эммануил Ласкер, заметивший как бы между делом: «В равных позициях зачастую возникает необходимость пойти на те или иные ослабления».
   Парадоксально, но «аналитическая стратегия» оказывается наукой о том, как добиться оптимального результата за счет ошибочных решений.
   Простейшим механизмом нетождественного преобразования позиции является сужение граничных условий, совместных с целью операции. Иными словами, победа достигается за счет максимального использования ресурсов системы[114]. Назовем такие действия экстенсивной стратегией. Она почти никогда не приводит к победе в нашем определении, но часто может гарантировать поражение противника.
   Альтернативой является сохранить требование экономии сил ценой отказа от требования однозначности преобразования позиции. Речь идет о стратегии риска. Красивая и экономичная победа достигается в рамках операции, которая при правильных действиях противника опровергается. Обвиняя представителей аналитической школы – А. Шлиффена, Э. Людендорфа, Э. Манштейна и других – в авантюристичности и недооценке противника, мы выражаем недовольство оборотной стороной стратегии риска – то есть собственно риском.
   Назовем показателем риска частное от размерностей подпространства решений, при котором маневр опровергается противником, и общего пространства решений. Понятно, что если для опровержения вашего замысла противник должен отыскать целую цепочку глубоко неочевидных ходов, его положение почти безнадежно. В реальном времени, «за доской» он не сможет найти адекватный ответ на тщательно спланированную и просчитанную акцию. Если же весь план рассчитан на единственный ответ противника и не проходит при целом спектре возможностей, показатель риска стремится к единице и операция не проходит. По Сунь-цзы, «тот, у кого мало шансов, не побеждает. Особенно же тот, у кого шансов нет вообще».
   Назовем позицией систему взаимодействия вооруженных сил противников вместе со средствами обеспечения боевых действий. Позицию удобно представить геометрически: как систему, включающую вооруженные силы противников, средства обеспечения боевых действий и физическое пространство фронта. Задачей аналитической стратегии является анализ позиции и определение методов ее преобразования в желательную сторону.
   Позиции называются эквивалентными, если при переходе между ними структура системы «война» не меняется. Позиция называется выигрышной, если она эквивалентна конечной позиции, в которой реализуется цель войны. Позиция называется проигрышной, если любое ее преобразование приводит к фатальной воронке. Поскольку война есть игра с ненулевой суммой, позиция, выигрышная для одной из сторон, не обязательно является проигрышной для другой.
   Позиции, не принадлежащие к классу выигрышных или проигрышных, называются неопределенными. Мы называем неопределенную позицию равной, если для обеих сторон мощности пространства решений, не ухудшающих позицию, совпадают. В противном случае можно говорить о преимуществе одной из сторон.
   Назовем единицей оценки, или, что то же самое, единицей планирования, максимальную воинскую единицу, структурностью которой мы пренебрегаем на нашем уровне анализа. (Как правило, единица планирования находится на два уровня иерархии ниже рассматриваемой системы: если анализируются действия группы армии, единицей планирования является дивизия, на уровне полка – рота.) Единица планирования является стандартной, снабженной всеми необходимыми для ведения боевых действий средствами. Ее боевые возможности описываются функцией, которая может зависеть от внешних условий (местность, погода, геометрия столкновения), но никоим образом не от внутренних параметров[115].
   Важнейшим элементом оценки позиции является сведение разнородных вооруженных сил противников к стандартным единицам планирования[116]. Необходимо еще раз подчеркнуть, что стандартное соединение подразумевает стандартное снабжение: иными словами, если у вас есть десять дивизий, потребности которых (вследствие особенностей геометрии фронта, состояния коммуникаций или экономической недееспособности государства) удовлетворяются на одну десятую, то эти дивизии составляют лишь одну стандартную. Напротив, более совершенное оружие, элитный уровень подготовки, накопленный боевой опыт увеличивают число стандартных соединений.
   Боевое столкновение единиц планирования составляет стандартный бой. В рамках аналитической стратегии считается, что такой бой описывается уравнениями Остроградского-Лан-честера, причем коэффициенты уравнения зависят от погодных условий, геометрии и характера столкновения, соотношения сил. Поскольку известно (из боевой практики, а в известной мере – и из уставов) при каком уровне потерь слабейшая сторона прекращает сопротивление, длительность стандартного боя, его ход и исход могут быть с хорошей точностью определены на стадии планирования. В связи с этим аналитическая стратегия не занимается теорией стандартного боя, ограничиваясь статической оценкой позиции и динамикой ее развития (операцией).
   При оценке позиции важнейшим фактором является соотношение сил, сведенных к стандартным единицам. Численное превосходство само по себе не означает решающего преимущества, но очень часто ведет к нему.
   Здесь необходимо иметь в виду, что в отличие от шахмат в войне число соединений переменно. Существует армия мирного времени, армия военного времени, резервы первой, второй и последующих очередей. В результате в течение первого месяца войны (а это важнейший для хода и исхода войны отрезок боевых действий) соотношение сил может существенно меняться Важно, однако, что эти изменения предсказуемы и могут быть учтены заранее. Таким образом, еще до начала войны Генеральному штабу должно быть известно, в какой промежуток времени от дня мобилизации соотношение сил будет благоприятствовать операциям; искусство планирования в том и состоит, чтобы решающие события состоялись именно в эти дни[117].
   Следующий по важности фактор – геометрия позиции, или оперативная обстановка. Как правило, геометрия может быть однозначно охарактеризована связностью позиции, которая представляет собой частный случай геополитической связности.
   Позиция является тем более связной, чем быстрее может быть проведена переброска «стандартной единицы» между произвольными ее точками. Формально связность участка позиции может быть определена как величина, обратная к максимальному времени переброски единицы планирования в пределах участка. Разбивая позицию по-разному (включая, разумеется, и тождественное разбиение, когда участок совпадает с позицией), получим функционал (отображение пространства функций разбиения на числовую ось связности). Минимум этого функционала назовем связностью позиции.
   Эта формулировка выглядит абстрактной, однако она допускает ясную интерпретацию в обыденных терминах военного искусства.
   Связность, очевидно, определяется геометрией фронта и структурой коммуникаций, не пересекающих эту линию[118]. В войнах первой половины XX столетия сухопутные коммуникации могли быть в первом приближении сведены к железнодорожным линиям и немногим магистральным автострадам. Единица планирования определена и существует (а следовательно, и перемещается) только вместе со своей системой снабжения. Таким образом, связность характеризует одновременно и связь позиции с тылом, и способность войск, занимающих позицию, к оперативному маневру. Очевидно, что если связность позиции у одной стороны много больше, чем у другой, речь идет о преимуществе, возможно решающем.
   Пункты, при потере которых связность своей позиции снижается, обладают положительной связностью. Напротив, если при потере пункта связность позиции увеличивается, связность пункта отрицательна. Пункты, владение которыми резко меняет связность, назовем узлами позиции. Узел, в максимальной мере меняющий связность, назовем центром позиции. (Понятно, что эти определения пригодны как для позиции в целом, так и для любого ее анализируемого участка.)
   Прежде всего, формализм позволяет разделить позиции на три основных класса.
   Подвергнем линию фронта малым преобразованиям. При этом связность своей позиции и позиции противника, естественно, будет меняться. Если при любых малых преобразованиях фронта связность позиции уменьшается для обеих сторон, позиция называется устойчивой. Если для обеих сторон связность уменьшается при наступлении и не убывает при отступлении (речь по-прежнему идет о малых преобразованиях), позиция называется взаимно блокированной. Если позиция блокирована только для одной стороны, в то время как другая может наступать без снижения своей связности, говорят об односторонней блокаде[119]. Наконец, если позиция не является экстремумом связности, она является неопределенной.
   Для взаимно блокированных позиций характерно изохро-ническое построение: время переброски дивизий вдоль линии фронта одинаково для обеих сторон. Иначе говоря, взаимно блокированные позиции обладают равной для обеих сторон связностью (первая теорема о позиционности).
   Устойчивая позиционная война всегда есть проявление взаимно блокированного характера позиции (вторая теорема о позиционности).
   Из этих двух теорем вытекает любопытное следствие: при позиционной войне можно построить взаимнооднозначное соответствие между узлами связности сторон: иными словами, в пространстве коммуникаций центры позиций сторон симметричны относительно линии фронта.
   При перевесе в силах прорыв позиционного фронта возможен, при этом связность уменьшается у обеих сторон. Однако связность наступающей стороны уменьшается быстрее, поскольку коммуникации выступа проходят через разрушенную при прорыве зону. Поскольку уменьшение связности эквивалентно уменьшению эффективного числа стандартных дивизий, выполняется принцип Ле Шателье и наступление останавливается. Элементарные расчеты для технических систем Первой Мировой войны приводят к правилу: глубина выступа лежит в пределах от 50% до 100% его ширины (третья теорема о позиционности).
   Заметим здесь, что существует класс ситуаций, когда наступление может сломать позиционный фронт. Для этого прежде всего необходимо, чтобы центры позиций (как мы выяснили, симметричные) находились достаточно близко к линии фронта. Для таких позиций характерна не столько позиционная оборона, сколько обоюдное темповое наступление, имеющее своей целью захватить центр позиции противника раньше, чем он сможет захватить твой. Такое наступление, конечно, рискованно.
   Риск (у стороны, владеющей преимуществом) значительно меньше, если позиция блокирована односторонне. Такая позиция таит для слабейшей стороны зародыш гибели, поскольку сильнейшая малыми последовательными операциями, которые не являются ни достаточно рискованными, ни ресурсоемкими, в конце концов овладеет ее узловыми пунктами.
   В неопределенных позициях фронт надолго остановиться не может и дальнейшее развитие событий определяется исходом боевых столкновений, который может быть предсказан исходя из анализа связностей сторон. Собственно, обычно сражение есть борьба за центр неопределенной позиции.
   Для сражения при Шарлеруа-Монсе (Первая Мировая война, Приграничное сражение) центр связности находился в Брюсселе. Поскольку Брюссель был захвачен немцами, а операционные линии французских армий через него даже не проходили, сражение было изначально проиграно французами. Напротив, в сражении на Марне немцы имели в своих руках лишь один узел позиции (притом не слишком высокого ранга) – Шато-Тьери. Французы опирались на Париж и Верден. Как результат, великолепные тактические успехи немцев привели их к необходимости отступать. Для Восточно-прусской операции определяющее воздействие связности на исход сражения общеизвестно: весь замысел обороны провинции строился на невозможности для русских 1-й и 2-й армий организовать взаимодействие, иначе говоря, на том, что позиция для русских всю операцию имела отрицательную связность[120].
   Формальным вычислением центров и узлов позиции (как функционалов от начертания линии фронта) стратеги обычно не занимаются: в большинстве случаев эти «особые точки» либо общеизвестны (Париж, Верден, Вязьма, Москва…), либо интуитивно понятны (Праценские высоты под Аустерлицем, холм Шпицберг в сражении при Кунерсдорфе, Шато-Тьери в битве на Марне). Однако далеко не всегда это так. В сложнейшем Галицийском сражении центр позиции и центр операции приходился на Раву-Русскую, в то время как русские, насколько можно судить, считали критической точкой Львов, а австрийцы переоценивали значение Люблина. При выполнении «шлиффеновского маневра» центр позиции перемещался по дуге от Маастрихта (голландская территория) через Брюссель, Лилль, Амьен до средней Сены и далее к Шартру. Шлиффен совершенно точно представлял себе это перемещение, но ни французское руководство, ни Мольтке, ни командующие немецкими армиями этого, по-видимому, не знали. В Польской кампании 1939 г. позиция Рыдз-Смиглы разваливалась после захвата Кутно, о чем немцы имели смутное представление, поляки же – вовсе никакого. На советско-германском фронте было быстро и верно оценено значение Даугавпилса, Смоленска, Вязьмы, Москвы, в известной степени – Великих Лук. Однако стороны проявили полное невнимание к районам Риги, Пярну, Ярославля и Рыбинска. В японо-американской войне не было в полной мере уяснено и значение Мидуэя, острова, являющегося центром огромной тихоокеанской позиции.
   Если два пункта, являющиеся узлами позиции, соединены прямой (то есть беспересадочной, не включающей иные узлы) коммуникационной линией, «транспортное сопротивление» между этими пунктами очень мало. Часто это приводит к определенной сверхпроводимости – узлы оказываются сцепленными и обороняются или теряются одновременно.
   Заканчивая разговор о связности позиции, заметим, что наличие в тылу партизанских отрядов влияет на связность катастрофическим образом. Пусть на некотором участке фронта находится тридцать стандартных дивизий, снабжаемых по двум основным магистралям. Пусть в течение месяца напряженных боев из-за действий партизан в течение пяти дней работает только одна магистраль (при длине коммуникационной линии в пятьсот километров, что представляет собой характерный масштаб Второй Мировой войны, для надежного решения этой задачи потребуется не больше сотни партизан). В этом случае снижение эффективного числа соединений составит 2,5 стандартных дивизий, то есть из активных боевых действий изымается около тридцати тысяч человек, не считая сил, выделенных на бесполезную охрану дороги и на еще более бесполезную борьбу с партизанами.
   Таким образом, действия партизан оказываются сверхэффективными. Нетрудно видеть, однако, что они самоубийственны для страны и ее населения, оказавшегося на оккупированной территории, которое снабжается по тем же магистралям. Понятно, что сокращение потока снабжения действующей армии на 8% (как в нашем примере) будет компенсировано за счет гражданских грузов.
   До сих пор речь шла о связности чисто сухопутной позиции. На море, где связность позиции изначально очень высока, изменить принадлежность узловых пунктов затруднительно, а соотношение сил фиксировано, речь идет почти исключительно о позициях с односторонней блокадой или о владении морем. В воздухе вся связность концентрируется в немногих базовых аэродромах, снабженных всем необходимым для обеспечения полетов и ремонта поврежденных машин.
   В известном смысле стратегия борьбы на море и воздухе подчиняется противоположным законам. Для морских операций (и сухопутной войны в богатой коммуникациями местности) характерно стремление к уничтожению вооруженной силы противника – соответственно кораблей и дивизий, в то время как для воздушной (и горной[121]) войны – стремление к уничтожению – даже не захвату – узлов связности.
   Наконец, последним пунктом оценки позиции, лежащим на границе статики (учения о позиции) и динамики (учения об операции), является оценка сильных и слабых пунктов позиции.
   Назовем звено позиции сильным, если прямой вооруженный захват его по условиям местности, по начертанию линии фронта, наконец, просто по соотношению сил, затруднителен. Напротив, если пункт затруднительно удерживать, он является слабым. (Сильные пункты могут совпадать с центром позиции, но это вовсе не обязательно. Центром позиции может оказаться и слабый пункт, и пункт, ни сильным, ни слабым не являющийся. Последний случай встречается чаще всего.)
   В устойчивой позиции слабости сторон (и их сильные пункты) взаимно скомпенсированы. В некоторых случаях компенсация происходит за счет неравенства сил: слабейшая сторона занимает более сильную позицию.
   Позиция может быть удержана при наличии одной нескомпенсированной слабости за счет избыточной обороны этого пункта и третьей теоремы о позиционности. Однако наличие двух нескомпенсированных слабостей делает позицию незащитимой (принцип двух слабостей), причем чем дальше географически разнесены слабости, тем сложнее обороняться слабейшей стороне.
   Связано это со свободой маневра, Дело в том, что ей приходится охранять не только сами слабости, но и линию связи между ними, в результате чего внутри этой линии сильнейшая сторона может наступать, не попадая под условия третьей теоремы о позиционности.
   Проблема слабейшей стороны состоит в том, что, обеспечивая избыточную защиту двух разнесенных в пространстве пунктов, она вынуждена связывать свои соединения в этих пунктах, между ними (как маневренный резерв), во всех вклинениях, развитие которых создаст слабостям дополнительную угрозу. То, что связность позиции формально не изменилась, – слабое утешение для полководца, который в реальности большую часть своих дивизий никуда перебросить уже не может.
   Потому сильнейшая сторона выигрывает в числе «валентных» (то есть свободных для переброски) дивизий – тем больше, чем дальше разнесены слабости.
   Позиционная игра на двух слабостях заканчивается, как правило, прорывом, овладением центром связности, распадом фронта и потерей обеих слабостей.
   Операция есть позиция в ее динамике.
   Итак, полководец принял решение преобразовать позицию от некоторого начального состояния к определенному конечному, которое, как он полагает, будет ближе (в пространстве состояний) к выигрышной позиции, совместной с целью войны. Если исходная позиция устойчива (а она устойчива практически всегда), его действия вступают в противоречие с позиционными законами: он вынужден либо неэкономно тратить ресурсы, либо идти на значительный риск. То есть на первом этапе всякая операция ухудшает позицию.
   На этом этапе максимальны силы Ле Шателье, стремящиеся скомпенсировать всякое изменение позиции таким образом, чтобы минимизировать эффект этого изменения. Проявляется это по-разному: устойчивостью обороны, превышением реальных потерь над рассчитанными по уравнениям Остроградского, разрушением коммуникаций, иногда – простым «невезением» и человеческими ошибками. «Силы трения», о которых много говорил К. Клаузевиц, максимально препятствуют наступающему [Клаузевиц, 1941][122].
   Очень многие операции затухают на этой стадии, принося наступающей стороне лишь потери и несколько вклинений в неприятельскую позицию, обладающих выраженной отрицательной связностью.
   Переход к следующей фазе требует обязательного разрушения устойчивости позиции. В момент структурного скачка (бифуркации) силы Ле Шателье не действуют и оперативное «трение» мгновенно падает до нуля[123].
   Начинается период непрерывного и быстрого нарастания операции. На этом этапе текущие позиции уже не обладают свойством статической устойчивости. Напротив, можно говорить о формировании динамически устойчивой структурной системы операция. Физически это означает, что разного рода случайности начинают не препятствовать наступлению, а способствовать ему, в то время как «трение» максимально затрудняет работу обороняющегося.
   Однако по мере продвижения вперед текущая связность позиции наступающего непрерывно уменьшается (эффект отрыва от баз снабжения): вступает в действие закон перенапряжения коммуникаций. Эффективное число стандартных дивизий снижается настолько, что наступающий уже не может быстро преодолевать сопротивление арьергардов противника, прикрывающих отход. Темп операции резко замедляется, и она вступает в следующую фазу[124].
   В этой последней фазе происходит формирование новой статически устойчивой позиции и затухание операции. Работает положительная обратная связь: чем сильнее тормозится операция, тем дольше живут текущие метастабильные позиции, тем сильнее проявляются для них процессы Ле Шателье и возрастает операционное «трение» – это в свою очередь дополнительно тормозит операцию.
   Итак, операция, будучи структурной системой, подчиняется классическим ТРИЗовским закономерностям. Пусть по оси X откладываются затребованные операцией ресурсы (например, время), а по оси Y – эффективность операции (хотя бы темп продвижения или отношение потерь противника к собственным). Тогда любая операция в хорошем приближении может быть описана S-образной кривой (или ее начальным участком).
   На первой, «затратной», фазе операции проблемы наступающего связаны прежде всего с преодолением устойчивости исходной позиции. И полководец стремится любой ценой нарушить эту устойчивость – хотя бы и не в свою пользу. Одним из самых красивых и тонких приемов является использование для этой цели встречной операции противника. То есть одна сторона начинает наступление, разрушает статический гомеостаз, а пользуется этим вторая сторона, «бесплатно» переходя к стадии нарастания операции. Такая схема
 
 
   была блестяще применена немецким Генеральным штабом в весенней компании 1942 г. и несколько грубовато советским командованием в летней компании 1943 г. Возможно, самым ярким примером подобного «наступления за чужой счет» в оперативном масштабе следует считать действия Э. Манштейна в Керченской операции 1942 г.
   Важно понять, что в обеих критических точках система «война» не обладает ни статической устойчивостью позиции, ни динамической устойчивостью операции. И только в эти моменты возможно «чудо» с очень резким изменением характера войны в целом.
   Заметим, что наступление за чужой счет должно начаться в очень узком интервале времени (в идеале – в момент прохождения противником 1-й критической точки собственного наступления). Действительно, чуть раньше придется преодолевать статический гомеостаз позиции в весьма неблагоприятных условиях (противник подготовлен, сосредоточил значительные силы и средства, имеет резервы). Чуть позже придется преодолевать динамический гомеостаз операции противника, что скорее всего окажется вообще невозможным. Таким образом, прием «встречной операции» подразумевает значительный риск: если такая операция не проходит, она неизбежно заканчивается сокрушительным поражением.
   Вторая критическая точка получила в военной теории название кульминационного пункта операции. С момента ее прохождения создание новой устойчивой позиции неизбежно, и в интересах наступающего приложить все силы к ее созданию. Как правило, однако, инерция толкает наступающего вперед, в результате все, что было выиграно в фазе нарастания, бездарно растрачивается в фазе насыщения. (Конечный этап наступления на Москву и Ленинград в 1941 г., конечная стадия почти всех советских наступательных операций. Самый яркий пример – осенние бои 1916 г. на Стоходе после прохождения Брусиловым 2-й критической точки.)
   Поскольку 2-я критическая точка обладает абсолютной неустойчивостью, ее прохождение создает благоприятные условия для перехода слабейшей стороны в контрнаступление. (Сражения на реке Марна в 1914 и 1918 гг., контрудары Ман-штейна весной 1943 г. под Харьковом и осенью того же года под Киевом, «война Судного дня».) Такие контрудары также являются рискованными (поскольку слабейшая сторона добровольно отказывается от консолидации позиции), однако риск в данном случае невелик, поскольку в пользу слабейшей стороны работает закон перенапряжения коммуникаций. В отличие от встречной операции контрудар в момент прохождения кульминационного пункта является хорошо известным техническим приемом обороны.
   Сутью, «душой» всякого осмысленного наступления является оперативный маневр, который мы определим как перемещение войск, создающее динамическую угрозу узлам связности позиции противника. Сосредоточением и передвижением соединений наступающий вынуждает противника на какие-то ответные действия. Маневр удается, если эти действия не препятствуют осуществлению плана операции.
 
   Так, в 1940 г. шлиффеновский маневр группы армий «Б» создал динамическую угрозу захвата Брюсселя (и далее всей «сверхпроводящей» сети узлов связности вплоть до Шартра). Парируя эту угрозу, противник провел контрманевр «Диль», который ослабил фронт в Арденнах и не создал при этом существенной оперативной угрозы немцам. В результате наступление группы «А» прошло в идеальных условиях и стратегический план Манштейна был блестяще выполнен.
   Перегруппировка и сосредоточение войск для осуществления маневра называется развертыванием. Развертывание само по себе еще не создает угрозы противнику, однако требует времени и иных оперативных ресурсов. Войска во время развертывания (особенно в завершающей его стадии) весьма уязвимы для внезапной атаки. Потому развертывание, хотя оно и представляет собой сочетание сугубо технических действий, должно быть спланировано даже более тщательно, нежели предстоящий маневр.
   Как правило, развертывание осуществляется на своей территории под защитой соединений прикрытия. Иногда, однако, это делать нежелательно по соображениям времени или невозможно по геометрическим причинам (узлы связности находятся вне контролируемой территории, размеры области недостаточны для сосредоточения необходимых для операции сил). В этом случае развертывание производится на территории противника под прикрытием маневра, который вначале выполняется лишь небольшой частью сил. Примерами такого стратегического развертывания являются шлиффе-новский маневр (сосредоточение сил правого крыла на территории Бельгии и Люксембурга, которое было завершено лишь с выходом войск на франко-бельгийскую границу), наступление группы армий «А» в 1940 г. (сосредоточение сил в Люксембурге, французских и бельгийских Арденнах), наступление северного крыла группы армий «Центр» в 1941 г. (сосредоточение третьей танковой группы на границы Белоруссии и Литвы) и любая крупная десантная операция, например Нормандская (1944).
   В очень редких случаях развертывание осуществляется на оспариваемой территории без всякого прикрытия. Такой маневр считается в аналитической стратегии почти невозможным, но его удалось провести Э. Людендорфу в 1914 г. в Восточной Пруссии и Э. Манштейну в 1942 г. под Сталинградом.
   Технические и сугубо системные сложности этапа развертывания и затратной фазы операции приводят к идее преодолеть эти стадии еще до войны. Мы приходим к желательности построить всю операцию в мирное время и начать «официальные» боевые действия лишь после прохождения 1-й критической точки. В этом случае война может ограничиться одной операцией и быть «короткой, как удар молнии». Концепция «блицкрига» по существу целиком основывается на идее внезапного нападения, шока первого удара, срыва контрманевра противника. Цель операции совпадает с целью войны (поэтому мы говорим о стратегическом развертывании и стратегическом маневре).
   Преимущество «довоенного развертывания» проявляется еще и в том, что, если все пойдет недостаточно гладко, всегда можно отменить операцию, не расплатившись по счету. («Какая война? Что вы? Мы просто проводили небольшие учения…») Так, арабы собирались начать войну весной 1973 г., но в последний момент «перенесли ее на осень».
   Конечно, достоинства «довоенного развертывания» имеют оборотную сторону: трудности сосредоточения и первой фазы наступления вовсе не снимаются, они лишь переносятся в иную, а именно политическую, область. Соответственно в политическую область смещается и фактор риска.
   В 1864—1871 гг. блестящее политическое руководство Бисмарка позволило немцам осуществить «довоенное развертывание» и выиграть совсем легко. Но уже в 1914 г. внезапное нападение с нарушением нейтралитета Бельгии стоило Германии политического окружения. В результате после провала первоначальной операции положение страны стало не просто тяжелым (это – нормальная цена любой большой проигранной операции), но безнадежным.
   Непременное условие победы при более или менее равных силах было установлено еще Эпаминондом – неравномерное распределение сил по фронту. Оперативное развертывание это всегда сосредоточение превосходящих сил против важного пункта позиции противника.
   Пусть для осуществления операции на участке фронта, занимающем k% от общей длины, сосредоточено т% сил и средств. Тогда величину u=m/kназовем оперативным усилением. (Для плана Шлиффена в варианте Шлиффена 5/6 сил сосредоточено на 2/5 фронта – усиление 2,8. В варианте Мольтке 2/3 сил на 1/2 фронта – усиление 1,3.) Вообще говоря (при условии, что сеть коммуникаций справляется со снабжением), чем выше усиление, тем эффективнее операция и соответственно выше риск.
   Назовем нагрузкой на операцию величину, равную отношению разности конечной позиции, соответствующей цели операции, и ближайшей к ней позиции, получающейся из исходной тождественным преобразованием, к норме исходной позиции (разумеется, позиция и все ее элементы рассматриваются в формальном линейном пространстве возможностей)[125].
   Аналогом второго начала термодинамики в аналитической стратегии служит принцип нетождественности: показатель риска операции есть величина, обратная к нагрузке на операцию.
   Вспомним, что риск сосредоточен на отрезках операции до 1-й и после 2-й критических точек (обе включительно), в то время как эффективность – между этими точками – в фазе нарастания. Мы приходим к некоторой аналогичности динамике самолета и динамике летательного аппарата тяжелее воздуха. Самолет будет тем более скоростным (а операция – более эффективной), чем больше нагрузка на крыло (нагрузка на операцию). Платой за это служат плохие взлетно-посадочные характеристики. Для самолета – большие взлетно-посадочные скорости. Для операции – высокие темпы, необходимые для включения динамического гомеостаза.
   В авиации это противоречие привело к созданию механизированного крыла и крыла переменной геометрии. Для операции аналогом, по-видимому, является переменное оперативное усиление, что возможно лишь при развертывании на территории противника.
   Из приведенного анализа следует, что всякое повышение подвижности (в тылу, на коммуникациях, на поле боя) способствует повышению нагрузки на операцию. В этом смысле можно говорить об ошибке Шлиффена. При идеальном управлении его операция проходила. Но если бы дивизии правого крыла были снабжены автотранспортом, она прошла бы и при очень посредственном руководстве. Иначе говоря, схема Шлиффена из-за недостатка характерной оперативной скорости оказалась «строга» в управлении. Вариант 1940 г. не столько был лучше геометрически, сколько менее «строг»: группа армий «А» включала подвижные дивизии.
   Будем называть темпом характерную единицу внутреннего времени операции.
   Содержанием операции является борьба за темп: слабейшая сторона стремится затормозить наступление и остановить его раньше, нежели структура позиции изменится (практически это означает – раньше, чем наступающий создаст серьезную угрозу узлам связности или, не дай бог, центру позиции). В наиболее сложных операциях борьба за темп ведется обеими сторонами наступательно. То есть происходит взаимное воздействие на симметричные узлы (в предельном случае – на симметричные центры позиций), и побеждает тот, кто успевает достичь результата раньше. Он выигрывает темп, и новая кристаллизация позиции происходит в его пользу.
   Типичными примерами таких сражений являются Марнская, 1914 г., и Галицийская битвы. Во Второй Мировой войне к этому типу относятся Киевская стратегическая операция 1941 г. (Ромны, как цель танковой группы Гудериана, Гомель, как цель Брянского фронта Еременко) и почти все операции в Северной Африке.
   Взаимно-симметричные операции, возможно, наиболее сложный вид аналитических боевых действий, поскольку требуют от командующего виртуозного сочетания наступления и обороны. При этом возникает очевидное противоречие: наступление требует максимального оперативного усиления, но и оборона не может осуществляться совершенно недостаточными силами. Немцы проиграли Марнскую битву именно потому, что нарушили оперативный баланс: район Шато-Тьери – стык 1-й и 2-й армий был слишком ослаблен ради атаки на флангах – на реке Урк и в Сен-Гондских болотах. В результате немцы проигрывали в центре быстрее, нежели выигрывали на флангах. Если учесть, что контрудар союзников был нанесен в идеальный момент прохождения шлиффеновским маневром (в исполнении Мольтке) 2-й критической точки, а также общее превосходство их в силах (вызванное не столько большим количеством счетных дивизий, сколько перенапряжением немецких коммуникаций), мы приходим к выводу о неизбежности немецкого отступления, несмотря на все одержанные Клюком, Бюловым и Хаузеном тактические успехи[126] [Бюлов, 1935].
   Будем называть операцию сбалансированной, если прогнозируемая сумма выигрышей и проигрышей темпа на всех участках неотрицательна. Особенностью (и очевидным недостатком) немецкой стратегии в обеих мировых войнах следует считать плохую балансировку операции. Это приводило к успеху при слабом управлении у противника и/или его пассивности, но в иной ситуации содержало в себе зародыш гибели.
   Возможно, самым сложным понятием аналитической стратегии является «тень». Этот термин носит синтетический характер и описывает воздействие на устойчивую позицию эвентуальной угрозы оперативного маневра.
   Пусть существует класс ситуаций, при которых одна из сторон не может помешать противнику захватить – в рамках одной операции – определенную территорию. Тогда эта территория «затенена» возможной операцией противника, причем коэффициент затенения определяется отношением мощности множества пространства решений, в котором оккупация происходит, к общей мощности пространства решений. Как правило, об «оперативной тени» говорят лишь в том случае, если коэффициент затенения близок к единице.
   Оперативная тень называется существенной, если она отброшена на узлы связности позиции противника. Если тень отброшена на центр позиции, позиция действиями, остающимися в рамках аналитической стратегии, удержана быть не может (первая теорема об оперативной тени).
   Наступление из существенно затененной области или в эту область не имеет перспектив на успех (вторая теорема об оперативной тени).
   Если эвентуальная возможность операции может отбрасывать тень (возможно, не очень густую), то тем более тень отбрасывает реальная операция, особенно находящаяся в фазе нарастания. Величина тени, которую отбрасывает реальная операция, пропорциональна ее темпу (третья теорема об оперативной тени).
   Если несколько узлов связности сцеплены, то затенение одного из них отбрасывает вторичную тень на всю систему (четвертая теорема об оперативной тени).

ПРИМЕРНЫЕ ПАРТИИ (11)

1942 год на южном крыле советско-германского фронта
   Целью летней кампании 1942 г. для Германии было построение на южном крыле фронта взаимно блокированной позиции. Для этого было необходимо обеспечить избыточный контроль над нижним и средним течением Волги, то есть – захватить все узлы связности по этому течению. Последовательное выполнение этого плана должно было сопровождаться боями за Воронеж, Сталинград, Астрахань.
   Местность между Доном и Волгой представляет собой сравнительно ровную степь, бедную населенными пунктами и путями сообщения. Узловые точки позиции: Ростов, Калач и Сталинград, – сцеплены (соединены линиями с очень малым транспортным сопротивлением), причем Ростов дополнительно сцеплен с Тихорецком. В результате захват немцами Ростова привел к появлению обширной тени, вытянутой в широтном направлении. Действительно, немцы довольно быстро продвинулись от Ростова к Сталинграду и, если бы стратегия обеих сторон оставалась аналитической, легко бы взяли его.
   На этой стадии кампании немцы совершили серьезную, хотя и объяснимую ошибку: не обеспечив за собой Астрахань, они начали наступление на юг. Действительно, Тихорецк, ворота на Кавказ, был затенен. Однако тяжелая местность в горах сокращала темпы наступления, в результате чего тень становилась все короче. Наступление на Кавказ, не обеспеченное контролем над линией Волги, приобретало прямой и бесперспективный характер: летом и осенью немцы правдами, а больше неправдами пытаются продолжить эту операцию, давно прошедшую 2-ю критическую точку и глубоко зашедшую в «фазу насыщения».
   В известном смысле Гитлер был прав, когда говорил, что судьба Кавказа решается под Сталинградом. Захват линии Волги и прежде всего Астрахани резко снизил бы связность советских войск на Кавказе и, возможно, привел бы к их гибели (одновременная потеря Ростова и Астрахани затеняет Кавказ почти полностью). Однако в осуществлении этой операции немцы не проявили должной настойчивости.
   Осенью наступление на Сталинград также перешло в стадию насыщения. В результате тень, отбрасываемая немецкими войсками, стала практически совпадать с областью их расположения.
   Таким образом, вместо взаимно блокированной позиции немцы получили позицию, блокированную односторонне, – и не в свою пользу. В этих условиях сосредоточение русских войск на западном берегу Волги постепенно начинает создавать чрезвычайно густую «оперативную тень».
   Действительно, существует эвентуальная возможность русской операции против Калача (одно– или двухсторонней). Вероятность такой операции тем больше, чем более немецкие войска связаны (а они связаны необходимостью продолжать две операции, находящиеся в стадии насыщения), чем больше русских войск на плацдармах (уже в сентябре их там более чем достаточно), чем они подвижнее (они достаточно подвижны, чтобы взять Калач раньше, нежели противник успеет предпринять какие-либо реальные действия, этому препятствующие) и чем слабее оборона по растянутой блокадной линии севернее и южнее Сталинграда (она обеспечивается румынскими войсками).
   В результате Калач попадает в оперативную тень, а с ним – согласно четвертой теореме об оперативной тени – и все сцепленные объекты: Ростов и Тихорецк. То есть тень нависает над всей группой армий «А» и над большой частью группы «Б».
   19 ноября 1942 г. возможность стала реальностью.
   С точки зрения военного искусства после занятия Калача и окружения сталинградской группировки ничто не может спасти южный участок немецкого фронта от коллапса. В этих условиях разыгрывается обоюдно ошибочная операция «Зимняя гроза».
   Э. Манштейн наступает из одной оперативной тени в другую, что, согласно второй теореме, принести успеха не может. И не приносит. Меллентин, который пишет прочувственные слова о якобы роковой для Империи речке Аскай, просто не разобрался в ситуации. Вообще-то поздно уже спасать не только сталинградскую, но и кавказскую группировку.
   Советское командование под впечатлением удара Гота на Сталинград теряет всякое психическое равновесие и отменяет наступление на Ростов («Большой Сатурн»), решив ограничиться «Малым Сатурном» – разгромом итальянцев. Для противодействия Манштейну под Сталинград перебрасываются свежие силы.
   Вообще говоря, с точки зрения аналитической стратегии ничто не мешало пустить Гота в «котел». Это только ухудшало положение немцев, поскольку вся линия коммуникаций, по которым снабжалась наступающая группировка и по которой, по-видимому, собирались кормить Паулюса, вся без исключения находилась в тени. При проведении «Большого Сатурна» тень становилась смертельной. Собственно, даже паллиатив «Малого Сатурна» заставил Э. Манштейна немедленно отказаться от возобновления наступления[127].
   Однако, оказавшись не в силах спасти Сталинград, Э. Манштейн воспользовался подаренным ему временем для консолидации позиции и организации обороны Батайска и Ростова. Группа армий «А» отходит на Ростов и Новороссийск.
   Советское командование развертывает операцию «Кольцо» по уничтожению окруженной группировки.
   В буквальном смысле это было худшее, что только можно было придумать. Окруженная армия Паулюса давно была небоеспособна. Поскольку Сталинград был разрушен до основания еще во время осенних боев, никакой ценности как экономический объект он не представлял, а узлом связности более не являлся. Наличие там лишенной всякой, даже теоретической, подвижности армии ничем советским войскам не мешало, для немцев же эти окруженные дивизии являлись источником многих проблем: их надо было как-то снабжать (это «как-то» стоило гитлеровцам почти всей транспортной авиации).
   Дело не в том, что на уничтожение сталинградской группировки были отвлечены крупные силы, которых так не хватало под Ба-тайском и Ростовом, и даже не в людских потерях. Дело в том, что эти потери привели лишь к увеличению связности позиции противника (поскольку Сталинград в январе 1943 г., очевидно, обладал огромной отрицательной связностью для немцев) и, следовательно, были выгодны исключительно немецкой стороне.
   Теперь у Манштейна появилась некоторая надежда создать новую устойчивую позицию. Для этого следовало как можно дольше удерживать Ростов, перебросить дополнительные резервы с других участков Восточного Фронта и других ТВД и молиться, чтобы за это время не развалился фронт на Кавказе.
   К счастью для немецкой стороны, операция Северо-Кавказского фронта была проведена безнадежно плохо, в результате немцам удалось построить односторонне блокированную, но очень прочную позицию на Таманском полуострове («Голубая линия»), которую советское командование немедленно начало бессмысленно штурмовать, отвлекая на решение этой задачи огромные силы; 1-я танковая армия за это время вырвалась из оперативной тени Ростова и обрела некоторую свободу маневра. Советская сторона, не уловив серьезного изменения характера позиции, устойчивость которой резко возросла, продолжала наступление в прежней группировке. Э. Манштейн тонко уловил момент прохождения операцией 2-й критической точки и блестящим контрударом под Харьковом добился впечатляющего оперативного успеха. На развитие успеха сил не хватило, но линия фронта установилась на несколько месяцев. В июле под Курском Манштейн вновь попытался нарушить равновесие, но не в свою пользу.
   Курская битва выглядит опровержением концепции оперативной тени или по крайней мере контрпримером к ней. Действительно, Курск находился в «тени» орловской и белгородской группировок неприятеля, тем не менее немецкое наступление полностью провалилось. Заметим, однако, что немцами была сделана очень серьезная ошибка на затратной фазе операции – танковые корпуса были использованы для преодоления хорошо подготовленной противотанковой обороны, а не для развития успеха. Тем не менее войска Э. Манштейна прорвали фронт, и для локализации наступления советскому командованию пришлось затратить непропорционально большие силы, первоначально предназначенные для наступления (Степной фронт). Иными словами, для удержания пози-ционно затененной позиции пришлось нарушить принцип экономичности. Если бы соотношение сил на всем фронте было иным, такое решение могло обойтись очень дорого.
   С позиционной точки зрения выгоднее было бы очистить Курский выступ и предоставить немцам возможность наступать (а при динамике соотношения сил у них не было иного решения, если не считать немедленной капитуляции) против очень сильной и устойчивой позиции.
   Подводя итог, следует заметить, что точное следование законам аналитической стратегии привело бы к выигрышу войны советской стороной не позднее осени 1943 года.

Кризис аналитичности. Риск как фактор стратегии

   Понятие кризиса аналитичности связано с социальной катастрофой, известной как Первая Мировая война. Суть его заключена в невозможности достигнуть позитивного стратегического результата в условиях, когда обе стороны последовательно используют одинаковую модель войны.
   Многолетний и кровавый «позиционный тупик» показал ограниченность того направления стратегической мысли, которое европейцы развивали уже несколько столетий и называли классическим. Постепенное наращивание контроля за боевыми столкновениями превратило военное искусство в строгую науку, едва ли не в раздел геометрии или инженерного дела. Планирование войны поднялось – при Мольтке-старшем и Шлиффене – до стадии математического расчета и неожиданно оказалось тупиковой ветвью развития[129].
   Неравномерное развитие общества и его подсистем не столь опасно для цивилизации, как это может показаться. Фактически европейская культура была построена на формальном использовании традиционных системных кризисов. Однако позиционный тупик Западного фронта оказался для социума крайне неприятной неожиданностью. Совпав по времени с первой общемировой войной, то есть – с конфликтом, затронувшим все государства и большую часть социально активного населения планеты, кризис аналитичности вышел за пределы искусства стратегии и приобрел всеобщий характер.
   Поражение Германии предопределило консервацию проблемы. Неизвестно, имели ли германские политики и генералы свой вариант решения; теперь мы уже вряд ли об этом узнаем.
   Союзники во всяком случае не смогли придумать разумный выход, в результате кризис из разряда новых вопросов перешел в категорию вечных проблем.
   Конечно, страны Антанты, особенно их военные лидеры, понимали суть происходящего. Вот почему в межвоенные годы регулярно появлялись поистине фантастические прожекты, касающиеся реорганизации армии, военного дела, государства в целом. Самым необычным из них (с позиции человека начала века) должен был показаться пакт Келлога—Бриана о юридическом запрещении войны как орудия мировой политики. Да, конечно, Европа устала от непрерывной четырехлетней бойни. Жертвы, которые все народы принесли на ее алтарь, были не просто тяжелы, но и бессмысленны. Чуть ли не две трети всех военных расходов составили пустые затраты на выпущенные в воздух артиллерийские снаряды… Пацифизм как направление общественной мысли именно после Первой Мировой войны стал политической силой.
   Но мир все еще оставался многополюсным. Англия, США, Япония, Франция и Италия считались Великими державами. Германия и Россия в качестве таковых не признавались, но смогли стать ими де-факто. Неизбежные в сложном мире конфликты с обязательностью часового механизма приводили к использованию силы. В двадцатые годы «релаксационные»[130] и окраинные войны стали печальной традицией. Война Чако[131] весьма показательна.
   Конечное, предлагаемое ненасильственное решение казалось (и до сих пор кажется любому разумному человеку) наиболее приемлемым. Но оно так и остается фантастикой. Возможно, необходимым условием для подобного развития человечества является создание единой всепланетной Империи (но даже и это условие недостаточно).
   Итак, кардинальное разрешение противоречия (устранить саму систему, охваченную кризисом аналитичности, пагубным для социума – войну) оказалось неосуществимым, а пакт Келлога-Бриана стал не более чем дипломатической экзотикой. А значит, проблему всякий военачальник должен был решать сам – по мере собственных возможностей.
   Подчеркнем еще раз содержание проблемы. Благодаря высокой информационной связности мира начала XX столетия уровень развития военной науки оказался в различных странах сравнимым. Поскольку аналитическая стратегия является именно наукой, она объективна, то есть управленческие решения не зависят от особенности личности командующего. Иными словами, полководцы по обе стороны реальной или воображаемой линии фронта были обречены принимать одни и те же оптимальные решения. Результатом был взаимный тупик: ни одна из сторон не могла добиться своих целей.
   Возникшая позиционная структура была, как выяснилось, более устойчивой, нежели само общественное устройство: государства разваливались быстрее, чем сдвигалась линия фронта.
   Интересно, что в те же двадцатые годы кризис аналитичности охватил систему, гомоморфную войне, – виртуозная техника Х. Р. Капабланки и других мастеров позиционной игры породила «миф о ничейной смерти» в шахматах. Разница заключалась лишь в том, что на поле боя позиционная ничья оборачивалась обоюдным поражением.
   Какие же предлагались решения? Идей было довольно много, но какой-то смысл имели лишь три: доктрина Дуэ о воздушной мощи, концепция «глубокой операции», наконец, учение о войне идеологий. С начала тридцатых годов эти схемы (в разных сочетаниях) принимаются генеральными штабами всех Великих держав, признанных и непризнанных. Можно утверждать, что с этого момента подготовка к новой войне, ранее – несколько абстрактная, приобретает практический характер.
   Сейчас мы знаем, что ни один из этих методов не оказался панацеей. Да, конечно, привнося в войну некоторый хаотический элемент, они позволяли уйти от кризиса или, вернее, расширить пространство этого кризиса. Рассмотрим результаты применения каждой из этих стратегий во Второй Мировой войне:
   Доктрина Дуэ, в авторском варианте, была взята на вооружение союзниками и применена против Германии и Японии. Однако же Германия продолжала наращивать выпуск вооружений почти до самого своего краха, а для того чтобы дать Японии повод сдаться, пришлось сбросить две атомные бомбы. В стратегических налетах участвовали тысячи и тысячи тяжелых бомбардировщиков, причем добавление очередной «воздушной армии» почти никакого влияния на обстановку не оказывало. То есть, даже при явном превосходстве в воздухе одной из сторон, перед нами типичный кризис аналитичности: система (воздушная война) пожирает ресурсы (самолеты, с одной стороны, города – с другой) без какого-либо осмысленного результата. Классическая «воронка», из которой нет правильного выхода. (Хуже того, в данном случае «лекарство» оказалось страшнее болезни. Воздушная война более деструктивна для общества, нежели позиционный тупик, поскольку, как заявил в своих мемуарах кто-то из фашистских генералов, «города, а не руины являются фундаментом цивилизации».)
   Глубокая операция последовательно (можно даже сказать – методично) эксплуатировалась немцами. Действия против дальнего фланга и глубокого тыла стало отличительной особенностью немецкой стратегии в эту Мировую войну. Но, несмотря на всю красоту наступлений Вермахта и на талант гитлеровских генералов, Германия проиграла. Проигрыш связан с кампанией в России, вернее, с тем, что в этой кампании аналитический кризис проявился вновь – в полной мере. Глубокая операция немцев оказалась недостаточно глубокой.
   Наконец, идеологическую войну вело правительство СССР. Метод продемонстрировал свою жизнеспособность. Во всяком случае, с его помощью оказалось возможным выиграть войну. Но, увы, выиграть в том же смысле, в котором Франция насладилась триумфом в Первой Мировой. Ценой победы было необратимое отставание в цивилизационной гонке. Страна оказалась столь обескровленной, что выиграть следующую, «холодную» войну уже не смогла.
   Может показаться, что был еще один метод – американский. Кроме стратегических бомбардировок Великая Западная Демократия продемонстрировала более содержательную стратегию: экономическое давление на противников и союзников, известное как «план Маршалла».
   Эта оперативная схема была и проще и тоньше. Экономика – это тот козырь, который бьет все карты, если ему дать достаточно времени. Но времени может не оказаться…
   Кроме того (и данное возражение гораздо более серьезно), направленное использование экономической стратегии как инструмента разрешения проблемы аналитичности приведет к новому витку кризиса, еще более деструктивному.
   (Неочевидно даже, что позиционная экономическая война приведет к меньшим разрушениям в инфраструктуре, чем ядерный конфликт.)
   Таким образом, Вторая (равно как, заметим, и Третья) Мировая война продемонстрировала лишь не вполне удовлетворительные способы борьбы с кризисом аналитичности. Этим и объясняется длительность конфликта, огромные людские и материальные потери и, главное, полное отсутствие позитивного итога для всех участников конфликта, кроме, быть может, США. А ведь было одно идеальное решение, причем лежащее на магистральном пути развития аналитической теории. Только вот замечено оно не было. Очень уж оно авантюристично и слишком большого мужества требует от ответственного командира.
   Речь идет о стратегии риска.
   Суть стратегического риска проще всего продемонстрировать на том же вечном примере шахмат. Пусть в некоторой позиции существует две возможные стратегии за черных. В рамках первой они стремятся отбить атаку, используя классические приемы теории Стейница, аналогичные методы применяет и наступающая сторона. Из ста партий, сыгранных таким образом, белые выиграют пять, проиграют три, остальные 92 партии закончатся вничью. То есть при данной (классической) стратегии черные набирают 49% возможных очков.
   При альтернативной стратегии черные жертвуют пешку или даже фигуру, стремясь резко изменить характер позиции, отклонить ее от равновесия и перехватить инициативу. Если белые справятся с этим неожиданным, а с точки зрения классической теории – экстравагантным и пижонским наскоком, у них складывается ясная перспектива победы.
   Из ста партий, сыгранных таким образом, белые выиграют сорок, проиграют двадцать, еще будет сорок ничьих. Черные набирают 40% возможных очков, то есть заметно меньше, чем при стандартной позиционной игре.
   При формальном рассмотрении вторую стратегию следует признать ошибочной. Если задача стратегического искусства – модифицировать вероятности боевых столкновений оптимальным для себя образом, то следует выбрать классический подход и минимизировать вероятность неудачи.
   Однако шансы выиграть партию при второй стратегии почти в семь раз больше, чем при первой! И если, как это часто бывает, ничья для Вас равносильна поражению, следует отказаться от оптимального способа действий и избрать путь риска.
   В отличие от шахмат в войне «ничьей» не бывает. Позиционный тупик, позиционный размен – это всегда напрасно потраченные человеческие жизни, огромные материальные издержки, духовный коллапс. Все это обусловливает мир, худший, нежели довоенный. Стратегическое поражение.
   Потому в военном деле рискованные операции, выходящие за пределы кризиса аналитичности, весьма важны.
   Подчеркнем теперь, что риск есть неотъемлемый спутник борьбы на войне. С этой точки зрения рискованна – в большей или меньшей степени – любая стратегия. В системе «война» слишком много переменных, потому сколь бы безопасным ни выглядел избранный вами план, он всегда может оказаться гибельным.
   Из этого, однако, не следует, что любая стратегия есть стратегия риска.
   Мастера военного дела стремились вслед за Наполеоном Великим ввязываться в сражение при вероятности успеха в 75-80 процентов. В этом случае благоприятный исход относится к неблагоприятному, как три-четыре к одному. Будем считать классической, условно безрисковой, стратегией любой план, коэффициент благоприятности которого выше двух (обратный показатель, коэффициент риска – менее 0,5).
   Назовем умеренным риском операции с коэффициентом благоприятности от 1 до 2. Если этот параметр лежит в параметрах от 0,5 до 1, речь идет о «значительном риске».
   В данном разделе речь пойдет об операциях с коэффициентом благоприятности, много меньшем 0,5 (показатель риска много больше двух).
   Рассмотрим некое сражение как «темповую игру», в которой в ответ на каждый ваш ход у противника есть некоторая последовательность реплик, вообще говоря, бесконечная. Суть аналитической революции, совершенной при Мольтке-старшем и Шлиффене, заключалась прежде всего в редуцировании «пространства решений». Классическая стратегия всегда работала не с реальной системой «война», весьма сложной, а с ее упрощенной моделью. Само по себе это и неизбежно, и чрезвычайно удобно. Проблема заключалась в том, что в какой-то момент в сознании ответственных командиров модель заменила собой реальный мир: карта стала местностью.
   Модель просчитывалась до конца. Суть кризиса аналитичности в том и состоит, что она оказалась просчитанной всеми одинаково. Принятая сторонами «оптимальная стратегия» формально обеспечивала наибольшее математическое ожидание победы. Реально же речь шла о гарантированном позиционном тупике.
   Заметим здесь, что рецепт «вернуться от модели к системе» невыполним. При всей примитивности (по сравнению с реальностью) модели войны, используемой в аналитической теории операций, эта теория все же очень сложна. Попытки выйти за «нумерованные полки» и «абстрактные боевые коэффициенты» хороша только в идее, на практике мы сразу же приходим к невозможности принимать научно обоснованные оперативные решения.
   Учтем теперь, что сколь бы хорошо ни работала разведка, ее данные всегда либо неполны, либо запаздывают. Иными словами, если речь идет о действиях в реальном времени, война – в отличие от шахмат – всегда оказывается игрой с неполной информацией. С этим связано происхождение нормального оперативного риска в 20-30 процентов.
   Чем более аналитическими являются наши действия, тем их легче предсказать, тем меньше вероятность ошибки у противника. Далее, поскольку позиция всегда остается близкой к равновесию, тем меньше цена возможной ошибки и больше возможностей своевременно исправить ее.
   При использовании стратегии риска равновесие нарушается грубо и необратимо – маятник отклоняется в крайнее положение. Все содержание войны – тотальная победа или абсолютное поражение – «повисает» в неопределенности, и резко повышается значение каждого хода, каждого оперативного решения.
   Простые формулировки математической стратегии, согласно которым нагрузка на операцию обратно пропорциональна показателю риска, имеют простое математическое воплощение, однако они и неудобны, и недостаточны. Дело в том, что пространство решений только в теории изотропно и однородно. На самом же деле некоторые решения будут приняты противником с большей вероятностью, нежели другие, причем определяющее значение имеет дефицит времени, то есть – степень перегрузки информационных каналов противника. Можно показать, что если размерность пространства решений возрастет вдвое, реальная размерность пространства решений сокращается в восемь раз! «Чем ближе цейтнот, тем меньше стратегии и больше тактики…» С этой точки зрения речь идет об управляемом риске, о переводе войны в иную – информационную – плоскость, о воздействии на управленческие структуры противника с целью модифицирования вероятности принятия им тех или иных решений. Такая стратегия имеет много общего с азартной игрой, но к ней не сводится.
   Формально при операциях с показателем риска 6-8 трудно не найти правильного, то есть спасающего и автоматически приводящего к победе решения. Казалось бы, войну можно выиграть в этом случае простым подбрасыванием монетки. В реальности же использование статистических методов выбора (равно как и естественных, «уставных» ходов) приведет к быстрому разгрому именно из-за способности стратегии риска модифицировать вероятности.
   Не следует, однако, ударяться в другую крайность – считать, что управляемый риск обязательно приводит к победе. В конкретной шахматной партии время на принятие решения измеряется минутами (в самом крайнем случае, чреватом цейтнотом, десятками минут). Поэтому в шахматах могут «пройти» заведомо некорректные комбинации, лишь бы только пространство решений не могло быть исчерпано расчетом в течение указанных минут.
   В войне – за редким исключением – характерные времена составляют часы и дни, притом работает не один человек, а квалифицированный штаб. Поэтому перегрузить информационные каналы до такой степени, чтобы «пространство решений» противника вообще не содержало правильных ходов, практически невозможно. С этой точки зрения аналогом стратегии риска окажется не комбинационная шахматная партия, а скорее «дырявый» мизер в преферансе. Но такие мизеры тоже можно разыгрывать хорошо и плохо!
   «Весь ваш план – азартная игра», – сказал Нагумо.
   «Угу, и я ее выиграю», – ответил Ямамото.
   Аналитическая стратегия всегда имеет дело со средними значениями величин – усредненными показателями боевого потенциала и численности. Усреднение как наиболее естественная форма упрощения составляет самую суть аналитического подхода. Воюют не конкретные люди с их особенностями, характером, темпераментом – сталкиваются между собой счетные дивизии, приведенные расчетами опытных генштабистов к «нормальной» форме.
   В реальной жизни средние показатели встречаются сравнительно редко: почти всегда значения параметров несколько (хотя, может быть, и не слишком существенно) отклоняются от теоретически предсказанных. В статике этим отклонением можно пренебречь. Однако динамические процессы в сложных системах имеют тенденцию к неустойчивости, поэтому отклонения от среднего начинают нарастать, а в бифуркациях[132] – полностью изменяют картину.
   Здесь и возникает надежда добиться нетождественного преобразования. Нет противоречия с законом аналитической стратегии, согласно которому равные позиции остаются равными: бифуркационный переход порождает возможности как со знаком «плюс», так и со знаком «минус», и в среднем они составляют ноль, то есть статистически позиция осталась равной! Вот только теперь это «среднее» есть сумма диаметрально противоположных вариантов, из которых в конкретном сражении реализуется только один.
   Итак, риск следует переопределить как вероятность неблагоприятного исхода в бифуркационном процессе. Вероятность эта всегда отлична от нуля, именно вследствие закона перехода равных позиций в равные. Более того, существует аналог правила рычага: произведение вероятности благоприятного исхода на степень его благоприятности равно произведению вероятности неблагоприятного на степень неблагоприятности.
   К примеру, если и благоприятный и неблагоприятный исходы имеют равные показатели, то риск оказывается равен 50%, вне зависимости от остальных параметров.
 
   Определив понятие рискованной операции, мы должны отметить, что ее эффективность определяется величиной «рычага»: произведения вероятности благоприятного исхода на степень благоприятности этого исхода. Чем больше рычаг, тем выше возможный выход. В терминах аналитической стратегии этот параметр называется нагрузкой на операцию. Выражает он степень отклонения результата от аналитического среднего исхода.
   Понятно, что увеличение нагрузки на операцию также увеличивает и возможные негативные эффекты, в результате чего операция становится очень строгой в управлении. Если обычный план (вроде захвата Польши) Германский штаб мог модифицировать на ходу, превращать его совсем в другой план, даже терять недели, то запаздывание группы Гудериана во время Французской кампании всего на четыре дня (с 12 по 16 мая) приводило к полному краху замысла Манштейна.
   Таким образом, использование стратегии риска требует от исполнителей значительно более тонкого понимания и точного выполнения планов, нежели в рамках классического подхода. Работа командиров и штабов неизмеримо усложняется.
   Результат, однако, стоит того. Должен существовать закон, описывающий степень усложнения операции как функцию нагрузки на операцию: по всей видимости, сложность растет быстрее, чем показатель риска.
   В отличие от аналитической стратегии, когда индивидуальные особенности исполнителей малосущественны, для стратегии риска характерна привязка операции к личности командира. План Шлиффена, построенный начальником германского Генерального штаба «под себя», был невыполним для Мольтке-младшего. Тому не оставалось ничего делать, кроме как снижать показатель риска, чтобы сделать схему кампании приемлемой для себя. Однако уменьшение нагрузки на операцию привело к затягиванию войны, что стало гибельным для Германии, равно как и для остальной Европы.
   Как способ преодоления кризиса аналитичности стратегия риска приводит к идеальному результату с точки зрения этики войны[133]. Однако полководец, принимая решение о рискованной операции, должен помнить о том, что он ставит на кон не только судьбу своей страны – эту ставку он делает постоянно, – но и свое имя. То есть стратегия риска это и стратегия ответственности.
   Мольтке-старший так говорит об обязанности ответственного командира принимать рискованные решения [Мольтке, 1938]:
   «Командующий армией в своих действиях, успех которых никогда не обеспечен, так же как и государственный деятель, руководящий политикой, не должен бояться судебной ответственности. Он несет совсем иную ответственность перед богом и своей совестью за жизнь многих тысяч людей и за благо государства. Он теряет нечто большее, чем свободу и состояние» (стр. 15).
   Итак, платой за огромную эффективность рискованных операций является ответственность командира[134]. Она порождает прежде всего неуверенность в принятых решениях. Между тем технически рискованная операция существенно труднее обычной аналитической. Как отмечалось ранее, обратившись к стратегии риска, необходимо приложить максимум усилий для достижения нужного исхода. В отличие от аналитической стратегии, в которой наблюдается эффект саморегуляции (по крайней мере в фазе нарастания), в рискованной операции динамический гомеостаз панацеей не является. От начала такой операции до ее последнего дня основным ресурсом, модифицирующим вероятности, поддерживающим оперативную устойчивость и извлекающим из дружественной Вселенной спасительные и грозные чудеса, служит психика ответственного командира.
   Показатель риска не снижается даже после преодоления операцией первой критической точки. От первого до последнего дня исход рискованной операции остается неопределенным. Иными словами, пока не достигнута победа, такая операция должна считаться проигранной и государственную политику следует строить в предвидении этого поражения.
   Важно понять, что «конец игры», как правило, носит не военно-технический, а психологический характер. Стратегия риска в сущности является «стратегией блефа»: лучший способ правильно разыграть некорректный мизер – вынудить партнеров бросить карты на стол, так как «очевидно, что он не ловится». Противник должен внутренне признать неизбежность капитуляции гораздо раньше, чем она будет подписана.
   В этом плане психологическое содержание в военном искусстве гораздо шире, нежели в шахматах. Рискованная операция значительно дальше выводит позицию за границы равновесия, нежели даже некорректные атаки М. Таля, не говоря уже о строгих позиционных комбинациях А. Алехина [Алехин, 1989]. Но – и в шахматах, и в войне – стратегия риска может быть построена только на здоровой позиционной основе. Иными словами, неаналитическая теория операций есть развитие аналитической, но отнюдь не нигилистическое отрицание ее.
   Стратегия риска, решая основное аналитическое противоречие, порождает целый ряд технических проблем. Вот небольшой перечень: увеличение ответственности командира, усложнение задач подчиненных командиров, наконец, усиление трения[135]. Собственно, всякая операция порождает трение Клаузевица, однако лишь в рискованной операции оно легко может привести к катастрофе.
   Вообще-то, это умеренная плата за преодоление кризиса аналитичности. Фактически речь идет лишь о том, что несколько ответственных командиров и штабистов должны качественно работать. По сравнению, скажем, с доктриной Дуэ, разрушающей жизни миллионов мирных граждан, цена очень невелика.
   Более существенна, пожалуй, другая проблема. Стратегия есть наука об оптимизации вероятностей. Но статистически стратегия риска всегда неоптимальна (смотри пример с шахматами – 40 процентов против 49). Но в таком случае и в одной-единственной операции, где статистические показатели не имеют смысла, этот прирост риска должен как-то проявляться. И он проявляется – на очень высоком цивилизационном уровне. Рискованные операции, даже завершившиеся успешно, реализуют менее вероятные состояния исторического континуума, нежели аналитические. Это означает, что мир, возникший как следствие успешно проведенной в жизнь стратегии риска, обладает дополнительной структурной неустойчивостью: он не стабилен по отношению к процессам, переводящим его в более термодинамически (статистически) выгодное основное состояние. Об этом явлении А. Азимов говорил как об эффекте нивелирования изменения Реальности.
   В аналитических операциях задачей штабного звена является уменьшение показателя риска. В неаналитической стратегии речь должна идти о минимизации прироста этого показателя. То есть в некотором смысле неаналитическую стратегию можно рассматривать как метастратегию: стратегию в пространстве стратегий. А это означает, что ее гомоморфной моделью будут не равновесные термодинамические процессы, а самоорганизующиеся (автокаталитические) петли, порождаемые метаоператорами[136].
   Выше мы отметили такую особенность рискованных операций, как усиление роли ответственного командира (в широком смысле – вообще личностного начала в стратегии). Немецкий стиль, аналитический со времен Мольтке, усиливал штабное звено. Здесь же максимум нагрузки лежит на командном звене. И все-таки рискованные операции (хотя, на наш взгляд, и недостаточно рискованные) стали отличительной чертой именно немецкой стратегии. План Шлиффена (в авторской версии) с его эхо-вариантом, предложенным Э. фон Манштейном, – лишь один из примеров. Военная наука, доведенная до абсолюта в немецкой школе, породила два противоположных полюса – сверханалитичную штабную работу и хаотичную стратегию риска.
   Конечно, неаналитическая стратегия не является прерогативой только немцев. Ямамото и О'Коннор также сознательно стремились к повышению показателя риска в своих операциях. С практической точки зрения их пример показывает, что стратегия риска для своего воплощения в жизнь нуждается прежде всего в подготовленных командирах младшего звена, затем – в штабных работниках высокого уровня.
   В конце концов, всякая операция имеет целью бой, и именно этот бой определит ее исход. Но если результат боя в аналитической операции предсказуем, то в рискованной операции – нет[137]. Возникает не вполне обычная ситуация, когда вся кампания может провалиться из-за недостаточно подготовленных (например, в психологическом отношении) полевых командиров.
   Итак, стратегия риска – это прежде всего, человеческий фактор: смогут ли ответственные командиры силой своей личности удержать операцию на узкой грани, отделяющей их сторону от катастрофы? Затем – штабная работа: человечество открыло только один метод управления случайностями в войне – штаб. И наконец, время, темпы операций.
   Аналитическая операция в основе своей геометрична. Ее основу составляет учение о позиции, о геометродинамике местности. Рискованная операция – это всегда конкретная темповая «игра», в которой позиционные факторы – навсегда или на время – теряют самодовлеющее значение. Связано это как с необходимостью уменьшить число лишних «паразитных» рисков, так и с тем простым фактом, что рискованная операция дает равные шансы на выигрыш обеим сторонам. Угадай французы 13-го числа, во время переправы Гудериана через Маас, замысел Манштейна, и вся немецкая подвижная группировка оказывается окруженной и затем разгромленной. Сумей американцы в декабре 1941 года принять правильное решение, и соединение Нагумо было бы уничтожено во время атаки Перл-Харбора: слишком малые силы были оставлены для обороны.
   Значит, очень важно, чтобы противник в ответ на рискованную операцию стал действовать не «правильно», а «естественно». По уставу. Мы уже отмечали, что это возможно только в случае перегрузки штаба противника оперативной информацией, что подразумевает, в частности, огромную скорость операции.
   В неаналитических операциях крайне важно знать противника. Здесь вновь работает «личностный фактор»: стратегия риска критична к индивидуальным особенностям командиров не только своей, но и противостоящей стороны.
   «Поэтому и говорится: если знаешь его и себя, сражайся хоть сто раз – опасности не будет; если знаешь себя, а его не знаешь, то один раз победишь, другой раз потерпишь поражение; если не знаешь ни себя, ни его, каждый раз, когда будешь сражаться, будешь терпеть поражение» (Сунь-цзы).

ПРИМЕРНЫЕ ПАРТИИ (12)

Стратегия за Пакистан, или «Аллах не хочет нашей погибели»
   Исламская республика Пакистан, как это известно из школьного курса географии, имеет общую сухопутную границу с четырьмя государствами: Индией, Китаем, Афганистаном и Ираном. Ни одно из них не является союзником Пакистана: напротив, у каждого из них есть свои основания выступить (при тех или иных обстоятельствах) против него.
   В течение пяти десятилетий Пакистан виртуозно создавал впечатление о себе, как о наиболее успешном в военном и политическом отношении фундаменталистском государстве «исламского пояса». Если военные авантюры, в которые время от времени ввязывались Иран, Ирак, Сирия, Египет, Иордания, носили вполне традиционный для арабского мира феодальный характер[138], то Исламабад всю историю своего существования проводил одну последовательную стратегию, завещанную немцами: drang nach osten.
   Конфликт Пакистана и Индии был предопределен самим принципом создания этих стран. Стремясь сохранить какое-то влияние на свою бывшую колонию, англичане разбили единую территорию Британской Индии на три самостоятельных государства, а когда стало ясно, что Восточный Пакистан к самостоятельному существованию не способен, просто объединили его с Западным.
   В результате возникло одно из самых необычных на Земле государственных образований: расстояние между его частями составило 1500 км по воздуху и более 3000 км по морю[139].
   Формально Индия была отделена от двух Пакистанов по религиозному признаку. Однако тогда, в 1947 году, это имело значение только для социальных низов. Религиозное «размежевание» сопровождалось кровавыми побоищами[140] прокатившимися по всему полуострову, варварские племена спускались с гор и предавали огню города Кашмира, но правящие элиты реагировали на это довольно спокойно. Феодальные властители Джаммы и Кашмира имели европейское образование и искренне полагали вопросы веры вторичными по отношению к династическим правам. Вот почему эти территории, населенные преимущественно мусульманами, добровольно присоединились к Индии.
   В Пакистане это вызвало первый в истории страны политический кризис, концентрацию всей полноты власти в руках «Мусульманской лиги» и быструю эволюцию государственных структур в сторону фундаментализма. С этого момента внешняя политика Исламабада была предопределена: при любых правительствах и режимах Пакистан оставался враждебным Индии.
   Первые столкновения в Кашмире датируются 1947—1948 гг. Усилиями ООН конфликт удалось локализовать, но его причины устранены не были. Индия официально отказалась проводить референдум в Кашмире, на чем настаивала пакистанская сторона; в 1965 г. армия Исламабада вновь атаковала индусов в Кашмире: операция, как и предыдущая, оказавшаяся практически безрезультатной.
   Сразу по окончании этой войны Восточный Пакистан потребовал автономии. На деле речь сразу же шла о независимости. Лидер Авами лиг Шейх Муджибур Рахман выдвинул программу из шести пунктов, которая предусматривала:
   • ответственность федерального правительства перед парламентом, сформированным на основе свободных и честных выборов;
   • ограничение функций центра вопросами обороны и иностранных дел;
   • введение отдельных валют (или самостоятельных финансовых счетов) для каждой из двух провинций при контроле за межпровинциальным движением капитала;
   • передачу сбора всех видов налогов из центра в провинции, которые на свои отчисления содержат федеральное правительство;
   • предоставление обеим частям страны возможности самостоятельно заключать внешнеторговые договоры и иметь в связи с этим собственные валютные счета;
   • создание в Западном и Восточном Пакистане своей нерегулярной армии.
   Центральное правительство сумело сохранить некое подобие контроля над мятежной провинцией до весны 1971 г. К этому моменту всякие возможности для маневрирования были сторонами исчерпаны, и президент Ахья Хан ввел в Восточный Пакистан войска. Вспыхнула гражданская война, в которой приняла участие Индия.
   Эта война обернулась для Исламабада полной катастрофой «на суше, на море и в воздухе». Восточный Пакистан был потерян, на его месте возникло новое государство Бангладеш (дословно «Бенгальский народ»), находящееся в то время фактически под протекторатом Индии[141].
   Новое руководство Пакистана смогло извлечь из сложившейся ситуации некоторую пользу. Прежде всего, экономика страны избавилась от «черной дыры» на востоке – до 1971 г. любая попытка экономических реформ наталкивалась либо на прямое противодействие бенгальцев, либо на их полную неспособность развивать на своей территории хоть какое-то производство. Связность государства резко повысилась, что способствовало и некоторой внутренней консолидации (насколько это возможно для полуфеодального пакистанского общества).
   Во-вторых, поскольку Советский Союз традиционно поддерживал Индию, Пакистан мог рассчитывать на помощь США и Китая. В результате страна не только вышла из международной изоляции, но и приобрела потенциал развития. Прогрессу Пакистана в период 1971—1989 гг. способствовала и отличная работа пакистанской внешней разведки.
   Именно разведка, воспользовавшись благоприятной внешнеполитической конъюнктурой, сложившейся в результате Исламской революции в Иране и вторжения советских войск в Афганистан, придала пакистанской стратегии проектность. На американские деньги и с одобрения «всех людей доброй воли» Исламабад создал, вооружил и превратил во влиятельную политическую силу движение «Талибан». Вопреки распространенному мнению, экспорт ислама (и тем более борьба против «неверных») отнюдь не был целью этой акции. В действительности руководство Пакистана искало способ снизить демографическое давление внутри страны, организовав канал актуализации (и уничтожения) наиболее пассионарной молодежи[142]. Результатом стало определенное «охлаждение» общества, повышение его образовательного уровня и финансового положения.
   На этом благополучном фоне Пакистан реорганизовал армию и сумел создать ядерное оружие[143].
   Но позитивная политическая конъюнктура не вечна, в чем пакистанским политикам пришлось убедиться. Советского Союза больше нет, в Афганистане идет очередная война, а индийско-китайские отношения улучшаются по мере того, как возрастает напряженность между Пекином и Исламабадом.
   Фундаменталистская ориентация Пакистана сильно бьет по позициям Ирана и мешает последнему в диалоге с Россией. Впрочем, отношения между шиитским Ираном и преимущественно суннитским Пакистаном никогда и не были безоблачными.
   Исламабад сделал решающую политическую ошибку, поддержав в 2001 г. «антитеррористическую операцию» США в Афганистане. Не получив никакого реального возмещения, Пакистан не только «сдал» движение «Талибан» «неверным», но и прямо способствовал уничтожению этой организации.
   Одним росчерком пера Главный Администратор Пакистана Первез Мушарраф ликвидировал все плоды двадцатипятилетней политики. Упал престиж Пакистана, причем не только среди мусульманских стран. Резко ухудшились отношения с афганскими племенами (вне всякой зависимости от того, какое именно временное правительство находится в Кабуле). И, главное, был разрушен налаженный механизм утилизации социальной энергии[144].
   В создавшейся ситуации Пакистан был вынужден реанимировать политику борьбы за Джамму и Кашмир, уже приведшую однажды к национальной катастрофе.
   Следует согласиться с позицией Индии: террористические акты на ее территории осуществляют пакистанские боевики. Талибы, у которых нет Талибана и для которых нет Афганистана.
   С конца 2001 г. напряженность в отношениях между Индией и Пакистаном начинает быстро нарастать. Дважды – в декабре 2001 – январе 2002 г. и в апреле – июне 2002 г. – полуостров находится на волосок от крупномасштабной войны.
   А США, главный стратегический союзник, ради которого Пакистан пожертвовал всем, постепенно теряют интерес к Индийскому океану и обращаются к новой доктрине Монро.
   Для Пакистана эта доктрина является угрозой самому существованию государства. До сих пор Индийский океан не был ареной военных действий великих держав, исключая короткий «бросок к Цейлону» адмирала Нагумо весной 1942 года и памятную кампанию 1971 года, безнадежную для Пакистана во всех отношениях.
   Пока США поддерживают какие-то обязательства в этом регионе, Пакистан не нуждается во флоте. Но представим себе, что авианосцы США ушли. Как изменяется картина? «Номером два» в индийских водах начиная с середины 1960-х становится флот Индии, в 1971 г. блокировавший и уничтоживший как реальную боевую силу, пакистанские военно-морские силы. Ныне флот Индии превосходит флота Австралии, Таиланда и Индонезии (а об остальных игроках на этом океане можно и не вспоминать). Более того, на вооружение индийского флота поступили новые российские палубные самолеты, дающие ему возможность на равных бороться с флотом любой другой страны, кроме США.
   Итак, при любом обострении ситуации Пакистан теряет влияние на свою акваторию: его нынешний флот недостаточен даже для обороны своего побережья. С другой стороны, наземные силы Пакистана считаются более боеспособными, чем индийские (эта иллюзия – также заслуга бывших разведчиков), что может привести лидеров к идее поискать шансы в конкретной, тактической игре. Но для такой игры Пакистану понадобятся союзники в регионе. А их нет и не предвидится. В Европе традиционно сильны проиндийские настроения, так что и такой выход закрыт (впрочем, помощь Европы в конфликте с Индией малополезна).
   Из стран же Ближнего Востока только Ирак может выступить на стороне Пакистана, если тот убедительно продемонстрирует свои антиамериканские настроения, то есть еще раз совершит радикальный поворот в своей политике. Такой союзник в войне с Индией стоит меньше, чем ничего.
   Но, может быть, у Пакистана есть чисто военные возможности если не выиграть войну, то хотя бы затруднить Индии развитие операции? Обратимся к цифрам[145]:
   продолженние таблицы
 
   Конкретизация этих цифр не облегчает положения Пакистана. Остается лишь процитировать Р. Саббатини: «Кораблевождение – несомненно важная вещь, но пушки…»
   В сложившейся ситуации пакистанское руководство пытается шантажировать Дели угрозой атомной бомбардировки, не понимая, что эта тактика может обернуться против Пакистана.
   Исламабад не имеет стратегического термоядерного оружия. Все, чем он располагает, – оперативно-тактические заряды мощностью около 20 килотонн. Применять их против индийской армии, очевидно, бессмысленно – прогнозируемые потери противника 600 танков и около 100 000 солдат. Это почти не изменит соотношения сил.
   Еще более бессмысленно пытаться уничтожать города. Даже если считать потери от атомных ударов, исходя из статистики Хиросимы (а в реальности они будут наверняка меньшими, вследствие лучшего строительства и наличия убежищ), потери составят около двух миллионов человек. Это – колоссальные жертвы, которые ни Индия, ни США, ни остальное мировое сообщество не простят Пакистану никогда. Но для Индии с ее миллиардом населения они практически нечувствительны (ежегодно от голода и стихийных бедствий погибает немногим меньше).
   В сущности, для Индии выгодно спровоцировать Пакистан на применение ядерного оружия, после чего – с полного одобрения всего прогрессивного человечества «окончательно решить пакистанскую проблему».
   Итак, в военном противостоянии Исламабаду не светит ничего. Даже если предположить, что его генералы гениальны, они не смогут выиграть войну, у которой нет стратегической цели. Рассматривать в качестве такой цели Джамму и Кашмир смешно: угрожать миру локальной ядерной катастрофой, поставить на карту существование не только государства, но и нации, потерять все экономические завоевания предыдущих десятилетий во имя захвата провинции, которую все равно невозможно долгое время удерживать, – это не стратегия, а пародия на нее.
   В этой связи единственным выходом для Пакистана становится поиск мирного решения Кашмирской проблемы. В условиях, когда Индия явно стремится воспользоваться сложившейся благоприятной для нее политической обстановкой, найти такое решение не очень просто. Пакистан может пойти на уступки. Раз, другой, третий… на каком-то этапе отступление станет невозможным для правительства по внутренним соображениям. Тогда – война, в которой, как мы выяснили, у Пакистана нет шансов вообще.
   Заметим, однако, что Пакистан, не будучи серьезным противником Индии, может при определенных обстоятельствах стать отличным инструментом ее политики. А это создает предпосылки для поиска проектного стратегического решения за Исламабад. И здесь отличным рычагом может стать пакистано-индийский конфликт.
   Пользуясь нерешенной Кашмирской проблемой, Пакистан может сблизиться с Индией для формирования нового союза Индийского океана. Такое развитие событий спасительно для Пакистана. Но оно благоприятно и для Индии, которая сможет наконец забыть вечную «головную боль» по делам Кашмира, Джаммы, да и Бангладеш. Кроме того, Индия получает в свое распоряжение дополнительные военные ресурсы с европейским уровнем подготовки, а также ресурсы финансовые и политические.
   В этих условиях Индия становится главной структурообразующей силой в регионе; кроме того, новый союз Индийского океана может рассчитывать на взаимопонимание со странами Южного коридора – Ираном и Россией.
   Индо-Пакистанский союз может поставить перед собой и другую цель, а именно сближение всех бывших английских колоний региона для решения задачи «бремени белых» и поддержания мира в условиях новых реалий. Реально же речь должна идти о вытеснении из бассейна Индийского океана саудовских магнатов.
   Но, во-первых, сомнительно, чтобы сегодняшнее руководство Пакистана «вычислило» этот ход и сумело бы навязать его как общественному мнению внутри своей страны, так и индийской стороне. Кроме того, простое присоединение к «индийскому проекту» не даст Пакистану сыграть реальную игру на мировом поле.
   Чтобы получить хотя бы долю в общем управлении союзом, Пакистан должен начать интеграционный проект раньше, чем его инсталлирует Дели, и возложить свои надежды на то, что «Аллах не хочет погибели правоверных».

ПРИМЕРНЫЕ ПАРТИИ (13)

«Северный гамбит»
   Эта операция – высадка Вермахта на Британские острова поздней осенью 1940 года – никогда не имела места в текущей Реальности. Она проведена в ходе стратегической ролевой игры и может рассматриваться как одна из альтернативных версий истории, интересная для нас именно тем, что вся построена на стратегии риска. Рассказ об операции опубликован в книге «Иные возможности Гитлера», здесь мы сохраняем структуру оригинального документа, стилизованного под популярную военно-историческую статью.
I. Совещания (1)
   История изменения оперативных концепций, положенных ОКХ, ОКЛ и ОКМ в основу Английской кампании, может быть прослежена по стенограммам июльских совещаний на высшем уровне руководителей Вермахта. Мы уже отмечали, что командование сухопутными силами практически не интересовалось вопросами вторжения на Британские острова (шире – войны с Англией) по крайней мере до падения Парижа и Вердена. В оправдание Гальдера и Браухича следует сказать, что до захвата бельгийского и нормандского побережья и выхода Франции из войны подобные авантюры действительно не входили в круг первоочередных задач ОКХ.
   Первого июля Гальдер встречается со Шнивиндом из главного командования военно-морских сил и обсуждает с ним общие вопросы предстоящего вторжения. Впрочем, за весь разговор не высказано ни одной мысли, которая не являлась бы трюизмом. Высокие договаривающиеся стороны согласовали свои позиции в том, что для высадки потребуется абсолютное господство в воздухе, 1000 малых судов и до 100 000 человек в первом эшелоне. Со вздохом облегчения было констатировано: если все необходимое будет обеспечено, «десантная операция, возможно, вообще не потребуется». В тот же день излишне осведомленный фон Лееб сообщает Гальдеру, что «высадка десанта в Англии, кажется, не предполагается». Несколько растерянно начальник штаба ОКХ объясняет, что какие-то оперативные разработки «должны быть сделаны в любом случае».
   Третьего июля свои соображения представил начальник оперативного отдела ОКХ. Хотя операцию предполагалось назвать «Морской Лев», в этой первоначальной версии речь шла скорее о «Речном Льве»: «Характер операции – форсирование большой реки». В этот же день Г. Геринг, озабоченный потерей темпа в великом наступлении на западе, обратился к фюреру с просьбой «придать новый импульс борьбе германского народа» и срочно наметить стратегические цели летне-осенней кампании 1940 года.
   Фюрер высказал серьезную озабоченность позицией Англии, которая, насколько можно было судить, не проявила каких-либо признаков готовности к переговорам. По его мнению, Рейх не заинтересован в окончательном разгроме Великобритании, поскольку это вызовет неизбежный распад Империи.
   Вот некоторые политические соображения Гитлера:
   «Результат будет достигнут за счет бесценной немецкой крови, но Германия, не обладающая господством на море, не сможет воспользоваться плодами победы, которые сами упадут в руки Соединенных Штатов. Такая стратегия с нашей стороны кажется мне близорукой, вот почему я хочу обратиться с предложениями мира – если не к правительству Черчилля, то к королю Георгу.
   <…>
   Однако можем ли мы быть уверенными, что в политике Англии возобладает здравый смысл, а не присущее этому нордическому народу упорство? Между тем время работает против нас. Если Рузвельт победит на предстоящих выборах, союз между Великобританией и США станет еще более тесным. Со временем Сталин переварит оккупированную Советами часть Польши и получит плацдарм для прямого нападения на Рейх. С этой точки зрения разрушение „санитарного кордона“ едва ли должно рассматриваться нами как позитивный итог войны. Кроме того, какое бы уважение не питали бы мы к Дуче, оно не распространяется на итальянскую армию и королевский итальянский флот, не говоря уже об авиации. Если война затянется, Италия станет такой же обузой для „Оси“, какой была Австро-Венгрия для кайзеровской Германии.
   Во всяком случае, крайне желательно, чтобы план десантной операции против Англии был разработан в ближайшие дни – еще до того, как мы примем по этому вопросу политическое решение и независимо оттого, какое решение будет принято».
   Вечером того же дня Г. Геринг собрал совещание высших руководителей ОКЛ. Речь шла об итогах французской кампании и предстоящем развертывании авиационного наступления против Англии. Сразу же выяснилось, что о немедленном воздушном блицкриге не может быть и речи – слишком велики были потери, понесенные Люфтваффе в мае—июне. Кроме того, состояние французских коммуникаций не позволяло быстро переместить операционную зону к побережью. По мнению командующих флотами, создание новой инфраструктуры было возможно не ранее середины августа.
   «И это мое воздушное оружие?» – воскликнул Геринг, ознакомившись со сводками численности истребительных авиагрупп.
   Г. Герингу предстояло принять трудное решение. В связи с предстоящим десантом в Англию приоритет должен быть отдан производству высадочных средств, транспортных самолетов, десантных планеров. Это означало, что накануне самого тяжелого испытания, предстоящего Люфтваффе, придется сократить выпуск боевых самолетов, и прежде всего истребителей. Ресурсов Германии (даже с учетом оккупированных территорий) было недостаточно для ведения большой войны.
   Совещание ОКЛ 3 июля 1940 года пришло к двум весьма важным для дальнейшего хода событий выводам. Прежде всего, Ешоннек предложил немедленно передать фирмам Мессершмитта и Юнкерса заказ на срочное конкурсное изготовление тяжелого десантного планера, способного перенести через Ла-Манш груз весом до 20 тонн. Предлагалось в течение двух недель разработать проект и немедленно начать серийное производство «Гигантов». Кроме того, Геринг, испытывающий сильное недоверие к Рейхсмарине, приказал конструкторам Люфтваффе разработать простой, надежный и технологичный десантный паром.
   В этот же памятный событиями день 3 июля английский флот нанес предательский удар по разоруженным французским боевым кораблям – операция «Катапульта». Сама по себе эта акция раскрыла желание англичан сражаться до конца и развеяла всякие сомнения высшего военного и политического руководства Рейха насчет необходимости высадки на Острова. Кроме того, «Катапульта» создала совершенно новую политическую обстановку в мире. Отныне возникала возможность достичь некоего взаимопонимания между Германией и Францией. Четко определилась линия США, как невоюющего союзника Великобритании.
   Вскоре в ОКХ была выработана единая позиция относительно предстоящей десантной операции: высадка на широком фронте от залива Лайм до Фолкстоуна, шесть отборных дивизий в первом эшелоне, срок – август-сентябрь. С 7 июля штабы приступают к детальному планированию, начинаются специальные тренировки войск. Тринадцатого июля происходит отчетное совещание в Фонтенбло в присутствии фюрера, который прибыл самолетом из Бергхофа, подчеркнув тем самым особую значимость обсуждаемых вопросов.
   Доклад руководителя ОКХ звучал уверенно, но носил обтекаемый характер: флот должен обеспечить «мосты» от воздействия подводных лодок и надводных кораблей противника, борьбу с последними следует также возложить на авиацию и железнодорожные орудия. Выяснилось, что высадочные средства могут быть собраны не ранее чем в течение восьми недель, причем самоходные паромы и баржи, только и пригодные для десантирования первого эшелона, «все равно будут в совершенно недостаточном количестве».
   Шнивинд, представляющий флот, заявил, что предложения армии «все еще изучаются» в штабе ОКМ, но, во всяком случае, высадка возможна только в определенные, строго фиксированные дни. Ближайшим таким днем будет 15 августа, затем – 15 сентября. В последующие месяцы проведение десантных операций представляется невозможным вплоть до поздней весны 1941 года.
   По результатам этого совещания была отдана Директива №16, содержащая концепцию высадки на южном побережье Британии (с проведением отвлекающих операций на острове Уайт и в Корнуолле), и началась конкретная тактическая подготовка к «Речному Льву». Она была ускорена, когда на мирные инициативы Гитлера, содержащиеся в его речи 19 июля, Галифакс, выступивший от имени правительства Его Величества, дал исчерпывающе холодный ответ.
   Двадцать восьмого июля, в воскресенье, в ОКХ поступил любопытный документ, разработанный в штабе Редера. Шнивинд вежливо сообщал, что погрузку (да и выгрузку) десантных войск можно производить только и исключительно в гаванях, о каких-либо действиях с открытого берега не может быть и речи и переправа первого эшелона займет не менее десяти дней. Прочитав это «экспертное заключение», Гальдер немедленно позвонил Браухичу и потребовал нового совещания в присутствии Редера и Геринга.
   Это совещание началось 30 июля и растянулось на трое суток.
   Прежде всего определилось, что никакими человеческими и нечеловеческими усилиями подготовить десантную операцию к августу или даже к сентябрю невозможно. Для нее просто не хватало тоннажа, и, предполагая, что его удастся в течение нескольких недель собрать и привести в сколько-нибудь годное состояние, ОКХ просто обманывало себя. Кроме того, Геринг не мог гарантировать полное подавление английской авиации. Воздушная война над Островами, хотя и складывалась в пользу немцев, протекала очень тяжело и не обещала быстрых результатов. Шнивинд (Редер вновь отсутствовал) настаивал на оперативной концепции ОКМ: высадка на узком участке фронта – желательно от Маргета до Фолкстоуна, и не более двух дивизий в первом эшелоне.
   Грейфенберг возразил, что с тактической точки зрения это предложение неприемлемо: проще пропустить высаживающиеся войска через мясорубку. Шнивинд пожал плечами: ОКМ ничего другого обеспечить не можем; даже такая операция возможна только при полном господстве в воздухе и все равно «будет сопровождаться истреблением германского флота». Фюрер сохранял молчание.
   На следующий день он предложил идею, которая сначала вызвала изумление, а потом яростное, хотя и вежливое неприятие всех трех командований: «В связи с тем что осуществить операцию в августе и сентябре не представляется возможным по организационным причинам, а задержка операции до весны 1941 года исключена по военным и политическим соображениям, я считаю единственным выходом провести операцию поздней осенью 1940 года – в дни туманов и штормов на Ла-Манше».
II. Игры спецслужб (1)
   Как вспоминает Вальтер Шелленберг, в середине июля он обратился к рейхсфюреру СС Гиммлеру:
   – Мне совершенно не нравится операция «Виндзор». Кроме дипломатических осложнений с Португалией, она не сулит ровно никаких результатов.
   – Вальтер, это приказ фюрера.
   – Все равно. Представь себе, что англичане решили выкрасть кайзера Вильгельма Второго.
   – Ну и что? – поднял брови Гиммлер.
   – Вот и я спрашиваю: ну и что?
   Через несколько дней Шелленберг предложил свой собственный план тайных операций, важнейшее место в котором занимала «Ось»:
   – Надежность Италии как союзника вызывает серьезные сомнения. Следует помнить, что во время Данцигского кризиса Дуче отказался выступить на нашей стороне; итальянская армия открыла военные действия против Франции только тогда, когда поражение Третьей Республики стало свершившимся фактом. Собственно, никакого позитивного участия в войне Италия не принимает до сих пор.
   В стране, прежде всего среди окружения короля, господствуют пораженческие настроения, резко усилившиеся после речи Галифакса. Не приходится сомневаться в том, что высшее командование итальянской армии готово совершить измену, вступив в прямые переговоры с врагом. Считаю необходимым инсценировать или спровоцировать такие переговоры.
   – Ты хочешь завербовать Бадольо как обыкновенного платного агента?
   – Примерно так.
   – Надеюсь, ты понимаешь, что в случае провала этой операции ты поплатишься не только карьерой.
III. Совещания (2)
   Гитлер подвел итог:
   – Итак, мы констатируем, что все возражения против осенней высадки носят эмоциональный характер. Температура воды в Ла-Манше в ноябре около 13 градусов Цельсия, что является вполне приемлемым. Многодневные бури там возможны и даже вероятны, однако они бывают не только зимой, но и летом. Разница лишь в том, что зимой погоду регулирует Гренландско-исландская атмосферная депрессия, а летом шторма обычно приходят из района Вест-Индии. Кстати, метеорологи считают наиболее неблагоприятным временем дни равноденствия, и с этой точки зрения идея десантной операции в сентябре вызвала бы у них большие сомнения.
   Далее, при всем уважении к астрологии я должен решительно выступить против того, чтобы ее прогнозы оказывали определяющее влияние на ход военных действий. Я имею в виду ваши «фиксированные даты вторжения», Шнивинд. Вы сами загипнотизировали себя этими расчетами приливов и отливов. В истории человечества десантные операции осуществлялись в самые разные дни лунного месяца, и определялось это скорее факторами организационными и тактическими, нежели гидрологическими.
   – Вы не специалист, – пробормотал Шнивинд.
   Гитлер, у которого временами появлялся очень острый слух, посмотрел на него в упор:
   – Поправьте меня, если я ошибаюсь, господин адмирал, но единственной успешной десантной операцией Кригсмарине была высадка в Норвегии, которая состоялась в первых числах апреля, то есть ранней весной.
   Продолжим, господа, – казалось фюрер был даже весел. – Политически было бы удобно начать высадку 4 ноября, в день президентских выборов в США, или 7 ноября, когда русские будут отмечать свой революционный праздник. Понятно, что окончательное решение будет принято с учетом прогноза погоды. Тем не менее все приготовления к операции должны быть завершены к 1 ноября. Это – окончательная дата.
   Необходимо в указанный срок решить все проблемы, связанные с высадочными средствами, прежде всего – самоходными. В этой связи представляются наиболее перспективными проекты, предложенные штабом ОКЛ и организацией Тодта. Следует развернуть их производство, имея в виду окончательную готовность в первой половине октября 1940 года. Директива на этот счет будет отдана немедленно.
   В операции «Морской Лев» предполагается задействовать значительные силы, на данном этапе оцениваемые ОКХ в пятнадцать—двадцать дивизий. Общее руководство этими войсками я возлагаю на штаб группы армий «А», блестяще проявивший себя в Польше и Франции. Я прошу ОКХ выделить для десантирования отборные соединения, имеющие максимальный боевой опыт, тем более что у нас достаточно времени, чтобы при необходимости пересмотреть состав армейских корпусов и даже сформировать новые высшие соединения.
   Я безусловно поддерживаю точку зрения начальника Генерального штаба: высадка должна быть произведена на широком фронте. Это затруднит противнику организацию контрманевра, а нам даст возможность рассредоточить высадочные средства, что существенно снизит неизбежные потери в них и дезориентирует разведку противника. Далее, «Морской Лев» – первая операция Вермахта, для которой должно быть обеспечено тесное взаимодействие трех видов вооруженных сил – сухопутных войск, авиации и флота. Боевые действия в Норвегии и Дании носили ограниченный характер и в связи с этим фактически проводились помимо ОКХ, занятого в тот момент сложнейшими вопросами подготовки к Французской кампании. Сейчас мы собираемся привлечь к операции флот Рейха, до последнего корабля, почти всю германскую авиацию и значительные силы пехоты. Назрела необходимость назначить единого командующего стратегической группировкой, разворачиваемой против Англии. Поскольку и сухопутные силы, и ОКМ высказались в том смысле, что завоевание господства в воздухе является необходимой предпосылкой «Морского Льва», я возлагаю обеспечение координации родов войск на рейхсмаршала Германа Геринга, который получит необходимые дисциплинарные права. И наконец, последнее. При проведении весеннего наступления во Франции отвлекающие операции в Дании и особенно в Норвегии себя оправдали. В связи с этим я предлагаю предварить английский десант активными действиями на севере Европы – в Исландии, – Гитлер резко поджал губы, улыбка испарилась, короткий нервный вздох дал понять слушателям, что монолог диктатора окончен, а с ним и все дебаты о невозможности операции.
   Восьмого августа Рунштедт представил первый набросок плана «Ред».
   Идеология операции строилась на обеспечении внезапности. По мысли Рунштедта следовало продолжать энергичную подготовку к высадке, намеченной на середину сентября – вплоть до переключения действий Люфтваффе на узлы коммуникаций и дороги. Погрузить на десантные транспорты ударные части первого эшелона. «Закрыть» французское побережье, принять демонстративные меры против «агентов англичан». После нескольких дней напряженного ожидания отложить операцию, высадочные средства рассредоточить в соответствии с новым планом десантирования. В течение последующих месяцев неоднократно проводить учебные посадки на суда. Постепенно заменить войска на побережье соединениями, выделенными для английской кампании.
   Главный удар силами двух корпусов намечался на участке Гастингс – Брайтон, вспомогательный – одним корпусом – через Па-де-Кале на Дувр – Фолкстоун. Предполагались также отвлекающие высадки малыми силами на острове Уайт, в заливе Лайм, в районе Лоустофта и на Корнуолле.
IV. Позиционная война в воздухе
   Если у командующего 2-м воздушным флотом генерал-фельдмаршала А. Кессельринга и оставались иллюзии относительно уровня сопротивления английской авиации, то к началу августа они были разбиты. «Прощупывающие» удары по английским аэродромам и портам, по судам в Ла-Манше, по важным в военном отношении заводам имели весьма ограниченный успех. В ходе боев выявилось наличие у противника идеальной системы дальнего обнаружения, построенной на широком использовании радиолокаторов. Истребительная авиация англичан управлялась централизованно, что давало RAF возможность легко маневрировать резервами. Наконец, обнаружились принципиальные недостатки тяжелого истребителя Bf-110, на который возлагались определенные надежды Постепенно обеим сторонам становилось очевидным, что Люфтваффе завязли в английской обороне.
   В этих условиях Геринг принял решение упорядочить действия своей авиации. Командирам авиагрупп и эскадр он заявил, что смены не будет: необходимо напрячь все усилия и завоевать господство в воздухе перед вторжением, которое состоится в первой половине сентября. Главные усилия были перенесены на подавление аэродромов истребительной авиации противника и пунктов ее управления.
   Война приняла позиционные черты. Каждое утро волны истребителей и вслед за ними эскадры бомбардировщиков устремлялись через Ла-Манш. «Харрикейны» и «спитфайры» встречали их над водой, где завязывалась яростная схватка, постепенно смещающаяся к западу. По мере развития воздушного наступления английские аэродромы подвергались все большим разрушениям; ночами и в пасмурные дни – погода в середине августа была, скорее, на стороне Даудинга – их приводили в порядок, и все начиналось сначала. В воздухе отчетливо запахло «мясорубкой маасского района».
   V. Совещания (3)
   Десятого августа Редер представил Герингу очередной меморандум ОКМ. Для предстоящей операции Кригсмарине располагали одним боеспособным броненосцем («Адмирал Шеер») и тяжелым крейсером «Хиппер». Еще к операции можно было привлечь три легких крейсера и четыре эсминца. Вывод был очевиден: «в сложившихся условиях действия против Исландии невозможны, обеспечение десантной операции сухопутных сил, даже на узком участке, представляет значительные трудности». Подписи, печать.
 
   Тринадцатого числа фюрер пригласил для обмена мнениями Геринга, Редера и Шнивинда.
   – В настоящее время заканчивает испытания линкор «Бисмарк». Что мешает использовать его в предстоящей операции?
   – На корабле не смонтирована система управления огнем. Кроме того, «Бисмарк» только начал испытания, и они продлятся не менее полугода.
   – Линкоры «Шарнхорст» и «Гнейзенау»?
   – Корабли получили серьезные повреждения в Норвежской кампании, ремонт потребует нескольких месяцев.
   – «Лютцов»?
   – Также поврежден взрывом мины, нуждается в ремонте.
   – Господин адмирал, я хотел бы обратить Ваше внимание на то, что все эти корабли – все без исключения, равно как и эскадренные миноносцы Z5, Z6, Z7 и Z15, нужны мне 1 ноября 1940 года. Никакие отговорки не принимаются. «Шарнхорст» уже два месяца находится в доке, еще два с половиной месяца в вашем распоряжении. В конце концов, не сильнее же он поврежден, нежели «Зейдлиц» после Ютландского боя? Кроме того, мне нужны оба новейших корабля – и «Бисмарк», и «Принц Ойген». Свои испытания они пройдут в ходе первого боевого похода.
   – Такой поход может оказаться для них последним, – сказал Редер. – Корабль, не освоенный экипажем, представляет собой лишь иллюзию боевой мощи.
   – Англия и Исландия важнее судьбы этих кораблей.
   – Операция в Исландии невозможна принципиально.
   – Почему это?
   – Тому есть множество причин, которые поймет любой моряк.
   – Ну так объясните мне эти причины. В конце концов, вы разговариваете с главой государства и вашим главнокомандующим.
   – Корабли не могут двигаться крейсерским ходом в зоне плавучих льдов – это понятно?
   – Нет, господин адмирал. И должен вам сказать, что это непонятно не только мне. В связи с этим я хотел бы заслушать мнение человека, которого никто не сможет упрекнуть в слабом знакомстве с морем. Я пригласил на это совещание капитанов «Северогерманского Ллойда».
   <…>
   – Да, нам приходилось идти полным ходом в зоне ледовой опасности. В принципе это запрещено правилами, но на Северной Атлантике так поступают все – я имею в виду капитанов пассажирских лайнеров. У каждого из нас есть в памяти случай, когда его корабль чудом избежал столкновения со льдами или с трудом увернулся от другого судна. Мы вынуждены идти на риск. Слишком велика конкуренция. Ни наша кампания, ни англичане, ни французы, ни даже итальянцы никогда не нарушат расписание без действительно веских причин.
   – Безопасность вы не считаете веской причиной, Арренс? – резко спросил Шнивинд.
   – Действия, о которых мы сейчас говорим, содержат элементы риска, но не создают прямую угрозу безопасности плавания. Откровенно говоря, нас всегда удивляла позиция военно-морских офицеров. Отставников, которые приходят на торговый флот, приходится переучивать несколько лет. Они считают сомнительными самые обычные маневры.
   – Например? – спросил Гитлер.
   – Ночная швартовка и выход из гавани. Плавание в условиях ограниченной видимости. Плавание в тяжелых погодных условиях – собственно, такие условия стоят в Северной Атлантике всю зиму.
   Проход малознакомым фарватером: мне, например, как-то пришлось вести лайнер по реке Святого Лаврентия. В принципе там лоцманская проводка, но тогда как раз началась забастовка лоцманов.
   – И вы бы взялись довести «Бремен» из Тронхейма до Рейкьявика? В ноябре, практически в полярную ночь, среди ледовых полей и при условии, что весь английский флот будет искать вас?
   – Конечно. Это же всего 1100 морских миль.
   <…>
   – Вернемся к «Шарнхорсгу». Что мешает ввести его в строй к ноябрю?
   – У него погнут гребной вал.
   – И что, его трудно выправить?
   Редер уже перестал скрывать свое бешенство:
   – Конечно, вы сейчас позовете кого-нибудь, кто объяснит нам, что его можно выправить русской кувалдой, например.
   – Послушайте, Редер, вы отдаете себе отчет, что ваша нынешняя деятельность попахивает государственной изменой? За месяц руководство флота не сделало ничего. Просто ничего. Торпеды как не взрывались, так и сейчас не взрываются, проектирование десантного парома еще толком не начато, к ремонту эсминцев и переоборудованию кораблей, захваченных в Дании, Голландии и Норвегии, не приступали. Зато в течение всего этого времени руководство флота с неимоверным упорством ищет аргументы, оправдывающие свое бездействие – настоящее и будущее.
   Флот простоял на приколе всю Польскую кампанию, ничем он не проявил себя и во время великого сражения на Западе. Единственная осмысленная операция с участием флота – Норвежская – была проведена вопреки позиции руководства ОКМ. Я вижу причины такого положения дел в том, что вы называете «старыми морскими традициями». В 1918 году эти традиции обернулись восстанием в Киле и позорной капитуляцией. Действительно, чего ждать от флота, самой славной страницей истории которого является самозатопление?
   – Это обвинение несправедливо, – прошептал Редер. – И если вы не возьмете эти слова обратно, мне придется немедленно подать в отставку.
   – Может быть, это лучший выход. Для вас, Редер, и для Германии.
VI. Детальное планирование
   В середине августа планирование высадки в Англию разбилось на три стратегические ветви. В Тронхейме капитан торгового флота Арренс, произведенный в контр-адмиралы, и Отто Цилиакс, получивший звание вице-адмирала и назначенный командующим Полярным флотом Рейха, занимались Исландской операцией. Оба они оказались заядлыми шахматистами, и в оперативных документах Полярного флота все чаще проскальзывали шахматные термины. Так, высадка в Исландии получила кодовое наименование «Северный гамбит».
   В Брюсселе Геринг и Кессельринг искали ключи к системе противовоздушной обороны южной Англии. В Бресте Рунштедт планировал первое, ложное, и второе, истинное, развертывание войск для «Морского Льва». Рунштедту очень не хватало своего бывшего начальника штаба, но Э. фон Манштейн командовал теперь 38-м армейским корпусом, и его интересы сместились в оперативно-тактическую плоскость.
   Окончательные свои контуры десантная операция начала приобретать только в сентябре, когда Геринг объявил об изменении направления главного удара.
   – Прежде всего следует захватить полуостров Корнуолл, – заявил рейхсмаршал и настоял на своем, несмотря на ожесточенные протесты со стороны Гальдера и самого Рунштедта.
   – Вопрос о наступлении с этого плацдарма не встает, – заверил рейхсмаршал, – действовать вы будете с одного из вспомогательных направлений, где обозначится успех. Там, где вы сочтете нужным ввести в бой части второго эшелона. Что же касается Корнуолла, то он важен по одной-единственной причине: на этом узком полуострове отборные части германской армии смогут обороняться месяцами. И при любых условиях они удержат жизненно необходимый Люфтваффе аэродром в южной Англии.
VII. Имитация вторжения: 10-15 сентября
   В сентябре давление Люфтваффе достигло своего максимума, и английская авиация начала выдыхаться. Опытные пилоты устали, сменяющие их выпускники училищ имели куда меньше шансов остаться в живых в воздушном бою и совсем мало надежды кого-нибудь сбить. Потери Кессельринга также множились, но пока что у немцев оставался резерв опытных пилотов.
   Аэродромы Менстоуна и Хоукинга были выведены из строя: очень медленно, с боями, RAF отступали от побережья. В 11-й группе все больше эскадронов оказывалось укомплектованными не по штату.
   Десятого сентября был нанесен самый сильный за все сражение воздушный удар. В боях над юго-восточной Англией было сбито 42 «спитфайра» и 54 «харрикейна». Немецкие потери составили более ста машин, но они распределялись между истребителями первого класса, «стодесятками» и бомбардировщиками. Одновременно с этой атакой группа Ю-87 без прикрытия атаковала легкие силы флота в Портсмуте, повредив легкий крейсер «Манчестер» и потопив эсминец «Гиперион». «Харикейны» контратаковали «штуки», сбили шесть самолетов, но и сами попали под убийственный удар «Ме-110», неожиданно вынырнувших из облаков. Это был первый воздушный бой, в ходе которого «харрикейны» понесли большие потери, нежели «сто десятые».
   Вечером начались действия Люфтваффе по дорогам и узлам коммуникаций, эта работа была продолжена и следующим утром. Даудинг четко отреагировал на изменение тактики немцев, предупредив правительство, что в ближайшие дни вторжение неизбежно. «Домашняя гвардия» и армейские части спешно заняли свои позиции.
   Удары по дорогам продолжались еще двое суток. Они могли бы привести к некоторому восстановлению боеспособности частей истребительной авиации, если бы не предпринятая по приказу высшего руководства атака Шербура, Бреста, Кале и Булони. Разыгравшееся сражение стоило немцам четырех крупных транспортов, десятка самоходных барж, многие высадочные средства получили повреждения. Потери среди солдат были оценены командованием группы армий «А» как весьма серьезные. Но в этом налете англичане потеряли от огня зениток и действия немецких истребителей свыше 100 самолетов, в то время как 2-й и 3-й воздушные флота[146] лишились только 43 машин.
   Сутками позже, ночью, над английской территорией вновь послышался шум моторов. На этот раз бомб не было, однако, когда самолеты ушли, на земле в районе аэродромов Южной Англии послышались взрывы, звуки выстрелов, хриплые немецкие возгласы. В 5:30 13 сентября премьер-министру У. Черчиллю донесли о начале Вторжения.
   Однако к этому моменту большинство английских командиров на местах уже точно знало, что никакого десанта нет. Немцы ограничились манекенами (и даже их было немного), имитаторами стрельбы, наспех сделанными из детских игрушек, и звукоподражателями на основе ручной шарманки. Тем не менее этой демонстрации хватило, чтобы «во избежание немедленного захвата немецким парашютным десантом» были взорваны три моста и пять полевых укреплений. Но наихудшим «подарком» для Даудинга стал подрыв фугасов на трех важных аэродромах: кроме только что восстановленного Хоукинга в список вошли Хорнчерч и Норд Вилд.
   На следующее утро немцы вновь возобновили удары по пунктам базирования английской истребительной авиации и сразу же добились крупного успеха. Лишь к концу недели Даудинг сумел восстановить нормальный рисунок операций RAF.
VIII. Ремиссия
   К двадцатым числам сентября угроза вторжения сошла на нет. Немецкий десантный флот рассредоточился по маленьким портам. Десантные части, понесшие большие потери, были отправлены на переформирование в Германию. Началась отправка на восток штабов группы армий «Б», 9-й и 16-й армий. На французском побережье возобновились работы по созданию «атлантического вала».
   За короткий промежуток времени между 15 и 30 сентября в Германии было уволено в отставку значительное число адмиралов и генералов. Из состава ВМС потеряли свои должности Редер и Шнивинд, причем о новом командующем Кригсмарине не сообщалось: геббельсовское радио, захлебываясь от восторга, повторяло, что «при всеобщем ликовании руководство взял в свои надежные руки фюрер» – известие, вызвавшее иронические улыбки среди офицеров британского «Home Fleet» и породившее массу анекдотов за океаном. Начальником штаба при фюрере и фактическим гросс-адмиралом остался Кумметц. Впрочем, у него было немного работы: со второй половины октября германские морские силы бездействовали. Называлось это «периодом реорганизации и перевоспитания флота в национал-социалистическом духе». Английские криптографы установили, что даже подводные лодки были отозваны со своих позиций, так что войну на море продолжали лишь вспомогательные крейсера, вышедшие в рейдерство в предыдущие месяцы.
   За разногласия с иерархами СС был снят Николас Фанкельхорст: теперь герой норвежской кампании протирал штаны на бумажной работе в Кенигсберге. Вместе с ним уволили в отставку нескольких дивизионных и трех корпусных командиров. Издевательством выглядела должность, полученная бывшим командующим 2-м воздушным флотом генерал-фельдмаршалом Кессельрингом – его назначали советником от Люфтваффе при военной миссии в Италии. Второй воздушный корпус, понесший значительные потери в ходе боев над Англией, был отправлен на переформирование, но его командир, генерал авиации Бруно Лецер, сохранил свое место. Во всей этой противоречивой картине Даудингу, командующему истребительной авиацией Великобритании, не нравилось только одно: при генерал-полковнике Лере Люфтваффе осуществляли ту же тактику, что и при Кессельринге, и давление на английские аэродромы в 10-м и 11-м секторах продолжало нарастать.
IX. Игры спецслужб (2)
   – Что вы этим хотите сказать? – старый напыщенный маршал с изумлением взирал на второго секретаря при военном атташе Рейха в Риме.
   – Может быть, вы помните громкие процессы, состоявшиеся в Москве три года назад?
   – Там было много громких процессов.
   – Я имею в виду тот, на котором были осуждены и впоследствии казнены видные советские военачальники: Блюхер, Тухачевский, Якир и так далее.
   Маршал отметил, что все непроизносимые русские фамилии секретарь выговорил без запинки и, насколько он мог судить, правильно:
   – Это было связано с внутренними проблемами сталинского режима.
   – В какой-то мере. В какой – не мне и не вам судить. А вот о роли, которую сыграла в судьбе «пламенных революционеров и интернационалистов» маленькая папка, переправленная подозрительному Вождю (секретарь, разумеется, назвал «вождя» по-итальянски – Дуче) через чехословацкого президента, я осведомлен очень хорошо. Заметьте, маршал, в этой папке все-таки не было прямых свидетельств переговоров с врагом во время войны.
   – Здесь в Италии…
   – К этому легко относятся? Мы знаем. Но, маршал, совершенно необязательно было обещать выдачу англичанам «не только самого Муссолини, но и его шлюх» – я правильно цитирую?
   – Англичанин рассказал вам все…
   – Может быть. Но все-таки, как вы думаете, что сделает Муссолини, получив запись этого разговора? С моими комментариями. Нет, мы знаем, – он снова подчеркнул это «мы», – что в Италии на самом деле процветает прогнивший демократический режим. Судить вас не будут. Наверное. Как Дуче взглянется. Но при любом раскладе за вашу жизнь я не дам ни гроша. На вашем месте я стал бы опасаться дорог – как оживленных, так и пустынных, электропроводки, газовых плит… да мало ли что здесь могут придумать? Это если вам повезет. Но вообще-то Бенито может наплевать на «традиции» и устроить формальное разбирательство. Если вам интересно, я могу подробно рассказать, как это делается. В посольстве есть специалисты и с берлинским, и даже с московским опытом.
   – Чего вы хотите?
   – Немного, если принять во внимание цену. Координации, тесного взаимодействия итальянского военного руководства и, разумеется, лично вас, маршал, с Альбертом Кессельрингом, советником от Люфтваффе при военной миссии в Италии. Или – в доступной для вас форме – Кессельринг отдает приказания, вы переводите их на итальянский и проводите в жизнь. Быстро, точно и без всякого саботажа. А пока напишите собственноручное «предложение о сотрудничестве». Что? Да без разницы, хоть поперек.
X. Ремиссия (2)
   Черчилль, находящийся в несвойственной ему эйфории по случаю одержанной победы, отнесся к предостережениям Даудинга довольно спокойно:
   «Этими атаками они маскируют свое отступление и стараются поддержать престиж. Скоро наступит пасмурная зимняя погода, и налеты ослабнут. Тогда вы сможете восстановить численность эскадрилий. Конечно, возможны всякие неожиданности, но, откровенно говоря, я сомневаюсь, что немцы возобновят попытку вторжения после такого провала. Если в ближайшее время нас и ждут неприятные моменты, то они будут связаны с налетами на крупные города. Я предупреждал о такой возможности еще в 36-м году».
XI. Прелюдия в Гренландии
   «Хотя это звучит не очень правдоподобно, на вашу группу возлагается важнейшая миссия. Вы непосредственно подчиняетесь начальнику штаба ОКЛ генерал-полковнику Ешоннеку. Ваши прогнозы погоды предназначаются для высшего руководства Люфтваффе, Кригсмарине и сухопутных сил. На их основе будут приниматься стратегические решения.
   На данный момент метеорологическая служба ОКМ получает информацию из Европы, Норвегии и в какой-то степени из США. Иногда удается перехватывать английские сообщения. Однако зимой погода в Северной Атлантике формируется над горами Гренландии, и нам жизненно важно принимать сводки именно оттуда. В войне в воздухе решающее преимущество получает тот, кто узнает о грядущем изменении погоды раньше, чем противник. В каких-то обстоятельствах ваша группа может стоить целого воздушного корпуса, нескольких сотен храбрых людей.
   Формально вы являетесь невоеннообязанными, экспедиция будет пользоваться датским флагом, осуществляется она на денежные средства Датской Королевской Службы Погоды. Надеюсь, вы помните, что Гренландия формально находится под юрисдикцией Датско-Исландской унии. Так что Германия выделяет в ваше распоряжение только транспортную подводную лодку[147], и при появлении противника вы имеете право требовать, чтобы вас вернули в Протекторат через нейтральную территорию».
XII. Ремиссия (3)
   В начале октября немцы неожиданно провели молниеносную операцию и перевели в Тронхейм линейный корабль «Бисмарк» в сопровождении тяжелого крейсера «Принц Ойген». По реестру английской военно-морской разведки оба корабля числились проходящими испытания. Немцам очень повезло: во время всего перехода южная оконечность Норвегии была закрыта густой облачностью и воздушная разведка флота Метрополии установила местонахождение кораблей, лишь когда те уже стояли на рейде.
   В последующие дни англичане прилагали всемерные усилия, чтобы определиться с этими кораблями. Норвежская агентура сообщила, что немецкие офицеры получили на руки большие суммы «квартирных» оккупационных денег и устраиваются в Тронхейме на длительное проживание. Перехваты «Ультра» оставляли впечатление, что корабли по-прежнему остаются небоеспособными или боеспособными лишь частично: в Германию шел нескончаемый поток требований, претензий и замечаний.
   Десятого октября, воспользовавшись улучшением погоды, RAF нанесли сильный удар по южной Норвегии: «стирлинги» атаковали Берген и Ставангер. На этот раз взаимодействие между патрульной авиацией флота и Люфтваффе оказалось на высоте: когда бомбардировщики подошли к береговой черте, город и порт были затянуты дымовой завесой, а в воздухе находился боевой воздушный патруль. Тяжелые истребители Bf-110 из состава L/ZG76 сбили 14 тяжелых бомбардировщиков, еще 10 записали на свой счет «стодевятки». В отличие от своей обычной тактики немецкие перехватчики продолжили преследование над морем. В результате рейд стал настоящим кошмаром для RAF. Больше подобных действий на северном оперативном направлении не предпринималось.
   Харрис из управления стратегической авиации взял реванш двумя последовательными ночными налетами на Берлин и ударом по Бресту и Вильгельмсгафену, когда ценой небольших потерь удалось потопить немецкие эсминцы Z7, Т4 и Seeadler, а «карманный линкор» «Адмирал Шеер» получил серьезные повреждения.
   Этот налет вызвал серьезное беспокойство в новом «национал-социалистическом» руководстве Флота. После очередной истерики фюрера кое-как подлатанный «Шеер» также совершил переход в Норвегию.
   В середине месяца немцы опять организовали имитацию вторжения. На сей раз она не вызвала серьезного беспокойства: ничего не взрывали, премьер-министра не будили, «домашняя гвардия» оставалась по домам. Ущерба обороноспособности Великобритании эта акция не нанесла, более того – истребительная авиация, прижатая к земле, немного воспрянула духом. У командиров, ответственных за оборону Южной Англии, сложилось впечатление, что со стороны немцев эта импровизация была формальным исполнением неумного приказа.
   Четырнадцатого октября «Ультра» перехватила сообщение о том, что «известная Вам операция, по-видимому, будет отложена до весны». В тот же день лайнеры «Европа» и «Бремен», которые в течение летних месяцев 1940 года проходили переоборудование в большие десантные суда, покинули Кенигсберг. В Северном море капитан Арренс оторвался от эскорта, миновал на 28-узловой скорости южную оконечность Скандинавского полуострова и повернул на северо-восток. Семнадцатого октября лайнеры пришли в Тронхейм.
   По дипломатическим каналам германское правительство обратилось к Сталину с предложением взять эти корабли в оплату по торговому договору. Ф. Рузвельт выразил решительный протест по поводу подобных сделок в условиях войны, решение вопроса затянулось, и лайнеры пока оставались в Тронхейме. Оборотистый командир горно-егерской дивизии в Норвегии предложил временно использовать их в качестве плавучих казарм, Арренс не глядя согласился.
XIII. Совещания (4)
   Двадцатого октября одновременно состоялись встречи в Лондоне и Бергхофе.
   Командующий флотом Метрополии сэр Дадли Паунд указал, что нынешняя дислокация германского флота не создает непосредственной угрозы вторжения в Англию, тем не менее требует решительных мер. Сконцентрировав корабли в Норвегии, немцы взяли на себя обязательство использовать их для активной рейдерской службы Северной Атлантике. В связи с этим следует, во-первых, усилить группировку в Скапа-Флоу и, во-вторых, в обязательном порядке сопровождать западные конвои не только тяжелыми крейсерами, но и линейными силами. По мнению адмирала, переход немцев к активным действиям на коммуникациях до весны возможен, хотя и маловероятен:
   «Поэтому я предлагаю временно усилить конвойные силы линейным кораблем „Малайя“; „Резолюшн“ и „Ройял Соверен“ желательно срочно поставить на текущий ремонт, дабы использовать их для охранения конвоев весной 1941 г. И, разумеется, надо всячески ускорить ввод в строй кораблей типа „Кинг Джордж V“».
   В свою очередь У. Черчилль заметил, что сложилась благоприятная обстановка для развертывания активных боевых действий в Средиземноморском регионе:
   «Мы можем еще до весны нанести решительный удар по „Африканской Империи“ Муссолини, для чего необходимо организовать наступательные операции в Ливии и в итальянской Восточной Африке. Действия сухопутных сил следует поддержать флотом. Именно сейчас, когда угроза вторжения минимальна, мы обязаны разгромить Итальянский флот и захватить господство на Средиземном море».
   «Адмирал Каннингхем планирует в начале ноября осуществить внезапное нападение на главную базу Итальянского флота – Таранто, – сказал Паунд, – но для этой операции ему необходим ударный авианосец».
 
   …В рамках новой наступательной стратегии силы Великобритании на Средиземном море были значительно усилены. Несмотря на протесты командующего армией Метрополии Айрон-сайда, Черчилль решил направить в Африку две кадровые пехотные дивизии (3-ю и 4-ю) и 23-ю армейскую танковую бригаду. В состав соединения «Н», базирующегося на Гибралтар и выполняющего роль общего резерва, как для Средиземноморского флота, так и для «Home fleet», вошли линейный корабль «Родней», авианосец «Арк Ройял» и четыре тяжелых крейсера. Новейший авианосец «Илластриес» передавался в распоряжение Каннингхема: вместе с «Иглом» он должен был составить ядро сил, предназначенных для атаки Таранто.
   Флот Метрополии усиливался линкором «Кинг Джорж V», сдаточные работы на котором еще не были закончены.
   Совещание в Бергхофе носило отчетный характер. Главнокомандующий силами Вторжения рейхсмаршал Геринг в присутствии верховного главнокомандующего и фюрера германской нации проверял готовность армии, авиации и флота к операциям «Морской Лев» и «Северный гамбит».
   Фон Рунштедт, командующий группой армий «А»:
   «Для проведения операции выделены штабы 6-й армии Рейхенау и вновь сформированной 3-й армии Фалькенхорста. В настоящее время 21-й армейский корпус уже сосредоточен в районе Бреста, 33-й и 34-й корпус вместе со штабом армии будут переброшены непосредственно перед погрузкой на суда, то есть – к 1 ноября. Мы приняли решение отказаться от обычного метода организации операции и использовать в первом эшелоне десанта только войска 3-й армии и воздушно-десантный корпус генерала Штудента, находящийся в прямом подчинении рейхсмаршала. По плану операции десантники выбрасываются ночью и захватывают ключевые позиции и, главное, аэродромы в Корнуолле. Удержание этих аэродромов, снабжение их горючим и боеприпасами, поддержание на необходимом уровне численности авиаэскадрилий, базирующихся на юго-восточную Англию, станет основной задачей 21-го армейского корпуса и 2-го воздушного флота Лера. 69-я и 163-я дивизии 33-го корпуса высаживаются на широком фронте по обе стороны от Портсмута – в заливе Лайм и на Брайтонском побережье. Наконец, 34-й корпус осуществляет вспомогательную операцию между Лоустофтом и Ипсвичем. Этим частям предстоит самый большой переход по морю.
   170-я дивизия 33-го корпуса и 11-я отдельная пехотная бригада являются резервом первой волны и будут использованы там, где в них возникнет необходимость.
   Общей оперативной задачей первой волны является захват плацдармов и передовых аэродромов, втягивание в бой английских соединений прикрытия и, по возможности, резервов противника. Вторая волна имеет задачу захватить один или два важных порта, консолидировать плацдармы и превратить тактический десант в оперативный. В этой волне предполагается использовать основные силы 6-й армии Рейхенау: 38-й корпус без 46-й дивизии, 17-й корпус без 1-й горнострелковой дивизии и 32-й корпус без 57-й дивизии. Первые два корпуса высаживаются на Брайтонском, последний – на Ярмутском направлении. Горная дивизия является резервом второй волны.
   Вторая волна осуществляет высадку через 48 часов после первой. В день Д+3 или Д+4 реорганизуется командование на английском плацдарме, войска южного крыла переходят в подчинение Рейхенау, восточное крыло передается Фалькенхорсту. К этому времени мы твердо рассчитываем иметь в своем распоряжении порты или по крайней мере гавани, пригодные для разгрузки тяжелой техники. Тогда через Ла-Манш пойдет третья волна – 5-я и 7-я танковая дивизии 15-го армейского корпуса. Резервом волны является 2-я моторизованная дивизия, но на данный момент командование группы армий не предполагает переправлять ее через Ла-Манш.
   Прорыв позиций противника предполагается осуществить между 10-м и 11-м днями операции, развитие успеха возлагается на 4-й эшелон – воздушно-десантный корпус, который мы выведем из боя не позднее дня Д+5, а также на 46-ю и 57-ю дивизии четвертой волны».
   Г. Геринг, главнокомандующий силами Вторжения:
   «Войска первой волны будут усилены подразделениями танков-амфибий и тяжелой техникой, которую мы перебросим на тяжелых планерах „Гигант“. К первому ноября мы будем иметь до 40 таких планеров».
   Фон Рунштедт:
   «И примерно такое же количество десантных паромов „зибель“ и „эрзац-зибель“».
   О. Куммнетц, начальник штаба ОКМ:
   «Реорганизация флота, проведенная под предлогом его национал-социалистического перевоспитания, дала удовлетворительные результаты. В настоящее время удалось сформировать следующие корабельные соединения.
   Для Исландской операции выделена группа „А“ под общим командованием Цилиакса, включающая ЛК „Бисмарк“, тяжелые крейсера „Принц Ойген“ и „Адмирал Хиппер“, броненосец „Адмирал Шеер“, лайнеры „Европа“ и „Бремен“;
   Прикрытие высадки в районе Лоустофта осуществляет группа „W“ под руководством Лютьенса. В нее входят корабли, нуждающиеся в ремонте или не вполне завершившие его: „Шарнхорст“, „Тнейзенау“, „Лютцов“. Прикрытие соединения образуют десять эсминцев и миноносцев, организационно включенных в три дивизиона.
   В районе Корнуолла действует группа „К“ адмирала Хейе: „Эмден“, „Кельн“, „Нюрнберг“, „Лейпциг“ и 12 эсминцев в четырех дивизионах.
   Трофейные корабли и шесть немецких эсминцев входят в состав группы „S“ вице-адмирала Толпа.
   Новейшие эсминцы типа „Нарвик“ образуют отдельную группу „F“ для прикрытия Исландской операции, устаревшие эсминцы времен Первой Мировой войны переданы в распоряжение транспортного флота контр-адмирала Руге.
   В заключение я обязан официально предупредить, что боеспособность почти всех кораблей весьма ограниченна, хотя опыты по наведению огня „Бисмарка“ с помощью СУАО ТКР „Хиппер“, как это ни удивительно, дали в цел ом удовлетворительные результаты».
   А. Гитлер:
   «Мы должны отдавать себе отчет в том, что вне зависимости от исхода Английской кампании потери флота могут оказаться очень тяжелыми. Эти потери не будут поставлены в вину штабу ОКМ и командующим соединениями».
   К. Дениц, командующий подводными силами:
   «В настоящее время для транспортных целей изъято две больших подводных лодки: U-137 и U-139, начато переоборудование еще одной. Это заметно сократило наши возможности для организации борьбы с судоходством противника в Северной Атлантике. Тем не менее лодки продолжают успешно атаковать неприятельские транспорта. Дислокация флотилий, принятая в настоящее время, позволяет осуществить скрытый переход субмарин на позиции, определяемые оперативным планом „Морской Лев“. Должен сказать, что ранее нам не удавалось достигнуть столь тесного взаимодействия между надводными и подводными силами флота. Достойна упоминания также неоценимая помощь 9-й воздушной дивизии ОКЛ».
   А. Гитлер, главнокомандующий германским флотом:
   «Весь замысел операции строится на точном расчете времени, данных метеорологической разведки из Гренландии и факте перегруженности английского флота, который не может одновременно решать задачи борьбы за Средиземное море, противодействия рейдерским группам, обороны Метрополии и поддержания баланса сил на Дальнем Востоке и в Вест-Индии. Выход в море наших вспомогательных крейсеров и ударных групп обязательно будет истолкован английским Адмиралтейством как начало большой битвы с конвоями в Атлантике. Во всяком случае, мы на это надеемся».
   А.Кессельринг, командующий объединенными силами «Оси» на Средиземном море:
   «Моя цель состоит в том, чтобы сковать неприятеля в Средиземноморье. Поскольку разведывательные данные указывают, что противник сам избрал этот регион районом своих активных действий, выполнение этой задачи не должно вызвать затруднений. Я рассчитываю, что по мере высвобождения сил 2-го и 3-го воздушных флотов, группировка „Люфтваффе“ в Италии, Африке и на Сицилии будет усилена».
   Г. Ешоннек, начальник штаба ОКЛ:
   «„Днем Орла“ объявлена дата Д-4. В этот день мы вводим в операцию все стратегические резервы: 26-ю и 54-ю истребительные эскадры, 2-й воздушный корпус. На этот раз мы твердо рассчитываем на успех».
   А. Гитлер, главнокомандующий:
   «Решение об определении начала операции, которое будет принято на основании данных метеорологической разведки, я оставляю за собой. После назначения дня Д в распоряжении сухопутных войск, групп „W“, „К“, „S“ будет одна неделя, Люфтваффе должно закончить свои приготовления в течение 72 часов. Наконец, у соединений северного фланга останется меньше суток».
XIV. Игры спецслужб (3)
   – И что сказал фюрер? – поинтересовался Шелленберг.
   – Фюрер был очень разгневан и потребовал отложить присвоение вам следующего звания до конца Английской кампании, – ответил Гиммлер.
   – Я и не знал, что Вы собирались повысить меня в звании.
   – Я тоже. Но у фюрера есть свои надежные источники информации. Послушайте, Вальтер, мне нужен Нильс Юэль.
   – Кто это такой? Никогда не слышал такой фамилии.
   – Тут мы с вами совпадаем, но ее где-то слышал главком. На самом деле «Нильс Юэль» – это такой датский броненосец. Он по-прежнему ходит под национальным флагом, и капитан обещал затопить его, если хоть один немец поднимется к нему на борт. Так вот, совершенно необходимо, чтобы кто-то убедил упрямца принять участие в Исландской стратегической операции. Это придаст ей черты легитимности, на чем в обязательном порядке настаивает не только МИД но и руководство ОКБ.
   Через неделю Шелленберг навестил Гиммлера, он был не расположен дразнить начальство и сразу приступил к делу:
   – Он оказался честным человеком. Семьи и родственников нет. Так что никаких возможностей для оперативной разработки. Тем не менее дело сделано.
   – Каким образом? – удивился рейхсфюрер.
   – Я его убедил. Понимаете, он был не в большем восторге от оккупации Исландии Англией, нежели от нашей оккупации материковой Дании.
XV. Пункт назначения – Рейкьявик
   После мятежа в Испании возникла традиция использовать в шифрованных сообщениях так называемые «коды погоды». Фюрер пошел несколько дальше, и шифровка, переданная около 6 часов утра по Берлинскому радио, представляла собой просто метеорологический прогноз, полученный из Гренландии. Если наблюдатели не ошиблись, ожидалась именно та волнообразная последовательность «хороших» и «плохих» дней, которая была признана наиболее желательной для проведения операции «Северный гамбит». Впрочем, Цилиакс подозревал, что верховный главнокомандующий немного подправил метеосводку – в интересах повышения их боевого духа.
   Последовательность действий была многократно отрепетирована высшими штабами в Кенигсберге, Берлине и Тронхейме – правда, исключительно на картах и в очень узком кругу. Морские байки Арренса как-то исподволь загнали в подсознание каждому обыденное для элитного торгового флота понятие святости расписания, и начиная с 15 часов дня 11 ноября события начали разворачиваться «согласно плану, заранее разработанному и утвержденному».
   Время везде дается по Гринвичскому меридиану.
   Первыми в море вышли датский броненосец «Нильс Юэль» и норвежский эсминец «Тайгер». Уже в море их команды узнали, что корабли направляются в Рейкьявик со специальной дипломатической миссией. Вероятно, большинство моряков решило, что речь идет о переходе на сторону союзников.
   Утром следующего дня Тронхейм покинула транспортная подводная лодка U-139, сопровождающий ее транспорт начал движение двенадцатью часами позже. Целью этой группы кораблей (соединение А4) были демонстрационные действия в районе острова Ян-Майнен. Никакого смысла в захвате Ян-Майнена не было, именно поэтому склонный к парадоксам фюрер и решил высадить там небольшую десантную группу. «Подводники» должны были действовать ночью. В темноте им предстояло преодолеть полосу прибоя, собраться на берегу и скрытно захватить пирс, к которому утром будет швартоваться транспорт с двумя десантными ротами.
   (– Это невозможно, – сказал командир лодки, – группа погибнет во время ночной высадки на берег.
   – Вы что считаете, что спасательные шлюпки могут быть использованы только днем и в идеальную погоду? – удивился Арренс.)
   В 23:00 1 ноября порт покинули линкоры. Цилиакс предупредил экипажи, что речь идет об очередных учебных стрельбах, которые будут совмещены с испытаниями маневренных свойств «Бисмарка» и «Принца Ойгена» и продлятся не более суток.
   «Извинитесь перед девушками и квартирными хозяевами за внезапное изменение планов, но все вещи оставьте на берегу. Да, кстати, вечером 3 ноября ожидается большой прием в германском консульстве, явка офицеров ранга выше капитан-лейтенанта обязательна, исключение – только для незаменимых по службе. Предупредите вестовых насчет приведения в порядок парадной формы. От похода они освобождаются. Да, после приема будет организовано посещение циклопических руин, которые здесь, кажется, считают развалинами Асгарда. Местные функционеры СС считают, что нам будет полезно соприкоснуться с былым величием арийского духа. „Обязаловки“ нет, желающие поразвлечься могут записаться у начальника кадровой службы флота».
   Цилиакса любили – за ровный характер, прекрасное тактическое мышление и хороший аппетит в отношении еды, напитков и женского пола. В поговорку вошли его напутственные речи перед любым выходом в море: адмирал обстоятельно предупреждал присутствующих относительно плохих погодных условий, сложной гидрологической обстановки, повышенной опасности со стороны подводных лодок, надводных кораблей и авиации противника. После чего следовало обязательное: «К сожалению, я не могу заранее предсказать все проблемы, которые будут сопровождать нас в этом походе. Впрочем, их удастся легко преодолеть, если соблюдать устав, не впадать преждевременно в панику и не терять головы».
   «Бремен» и «Европа» вышли в море сразу после заката 2 ноября; находящиеся на их борту солдаты двух полков горноегерской дивизии не были слишком удивлены. С первых чисел октября ходили слухи, что дивизия будет переброшена в район Нарвика, где какие-то нервные чины из командования «Норвегии» все еще ожидали вторжения англичан.
   Лайнеры сразу же после выхода развили 26 узлов, в то время как соединение Цилиакса шло на экономичной 19-узловой скорости. Группы должны были соединиться в ночь на 4 ноября у входа в Датский пролив.
   …Утром 2 ноября эскадра действительно провела тренировочные стрельбы, выбросив в море весь запас учебных снарядов. Около 14:00 флагманский штурман нерешительно обратился к стоящим на мостике Цилиаксу и командиру «Бисмарка» Линдеманну:
   – Следует ли по-прежнему держать курс вест-норд-вест?
   Цилиакс улыбнулся:
   – Ну что, наверное, уже можно все объяснить. В этом походе я не предвижу никаких особых трудностей. Наши корабли просто должны отконвоировать в Рейкьявик «ударный флот транспортов», расчистив Датский пролив и подступы к порту от английских военных кораблей, а если там окажутся американские, то и от них тоже. Движение кораблей в течение всего похода будет осуществляться крейсерским ходом в зоне плавучих льдов, так что вахты впередсмотрящих должны быть удвоены. Целью операции является, естественно, восстановление датского суверенитета над островом.
XVI. Сражение за Фарерский барьер
   Если захват Ян-Майнена рассматривался как сугубо отвлекающая операция, то действиям против Фарерских островов в штабе Полярного флота придавали важнейшее значение. Фареры должны были стать тем самым «стратегическим барьером», о роли которого в организации войны много писал известный английский военный теоретик Б. Лиддел-Гарт.
 
   Руководство Вермахта не могло выделить для решения этой стратегической задачи адекватные силы. В распоряжении капитан-лейтенанта Вюрдеманна было три новых, только что вступивших в строй эсминца проекта «1936А». За неимением адекватного коммерческого тоннажа все они использовались сейчас в качестве быстроходных транспортов.
   Для высадки была предназначен полк СС «Нордланд» (по численности скорее батальон). Отношения между арийскими, преимущественно норвежскими, эсэсовцами и военными моряками сразу не сложились. Впрочем, трудно было ожидать чего-то другого на набитом до отказа людьми и заливаемом холодной арктической водой эсминце.
   Эта операция не заладилась с самого начала. В середине дня 3 ноября Z24 был атакован находящейся в полупогруженном положении подводной лодкой. Торпеды прошли мимо, эсминец на полном ходу таранил субмарину прочным «арктическим» форштевнем. U-102, которая заняла позицию сутками раньше объявленного Деницем срока, пошла ко дну со всем экипажем.
   Для Z24 удар не прошел бесследно: появилась сильная вибрация, возрастающая на скорости выше 18 узлов, в носовые отсеки начала проникать вода. Эсминец вышел из ордера и повернул к норвежскому побережью. На следующий день на подходе к Бергену он был потоплен английской авиацией.
   В ночь на 4 ноября головной Z23 налетел на недавно выставленное англичанами у Фарер минное поле и последовательно подорвался на двух минах. Переполненный людьми эсминец затонул в течение трех минут, унося с собой командующего дивизионом и командира полка «Нордланд».
   Поскольку все участвующие в операции «Северный гамбит» корабли хранили радиомолчание, в штабе Фарерской операции в Бергене ничего не знали ни о выходе из строя Z24, ни о мгновенной гибели Z23. В соответствии с графиком в 4 часа утра вылетела «летающая лодка» Bv-138, на борту которой – в полном соответствии с летной инструкцией – находилось десять полностью снаряженных десантников.
   Если бы англичане придавали охране Фарерских островов (которые они захватили в мае заодно с Исландией) сколько-нибудь серьезное значение, немецкая операция сорвалась бы не начавшись. Но в Торнсхавне был развернут территориальный батальон, по другим гаваням находились в лучшем случае отдельные блокпосты. И, конечно, никто не ожидал ночного нападения.
   Неожиданность была полной, и гарнизон Фарер капитулировал перед отделением десантников даже раньше, чем последний оставшийся в строю эсминец подошел к причалу Торнсхавна и высадил на берег чуть больше пятисот эсэсовцев, едва держащихся на ногах от усталости и морской болезни.
   В 12:00 – точно по графику – командир десантной партии лейтенант Витциг, герой Бельгийской кампании, доложил в Берген, что «гидроаэродром готов к приему самолетов, операция прошла нормально, замечаний нет». Это было третье донесение по операции «Северный гамбит», полученное штабом Геринга в Брюсселе.
XVII. Пункт назначения – Рейкьявик (2)
   Операции в Рейкьявике и Кефлавике строились по той же схеме, что и в Торнсхавне, за тем исключением, что вместо одной «летающей лодки» использовалось целых два «трансокеанштаффеля» в составе одной полуэкспериментальной Do-26 и восьми Bv-138.
   Исландия считалась тыловой зоной. Ее главным назначением была поддержка трансатлантических конвоев: именно по меридиану Рейкьявика проходила граница между американской (нейтральной) и английской зонами ответственности. На острове было развернуто где-то около двух территориальных полков, занятых хозяйственной и организационной деятельностью. Весь предшествующий день (и ночь) патрульные гидросамолеты-разведчики вели поиск немецкого рейдерского соединения, о выходе которого в море предупредила английская агентурная сеть в Тронхейме. Зона разведки располагалась на восток от Исландии, она достигала границ плавучих льдов и даже немного распространялась к северу. Противник не был обнаружен в Фарерско-Исландском проходе, и с утра было решено организовать активный поиск в Датском проливе К Исландии шел новый линейный корабль «Кинг Джорж V» в сопровождении крейсера «Саффолк» и авианосца «Фьюриес».
   Заходящие на посадку в гавани «летающие лодки» не вызвали никакой реакции, кроме раздраженного выговора распорядителя полетов. «Американцы, наверное, что с них взять», – бросил тот начальнику смены за две минуты до того, как десантники Скорцени начали скрытое «просачивание» на исландскую территорию. Операция получила название «Тишина». «Наша задача не в том, чтобы в одиночку захватить Рейкьявик. Мы всего лишь должны подготовить пирсы к приходу „Европы“ и „Бремена“. Действовать только холодным оружием».
   …Рассвет 4 ноября открыл жителям Рейкьявика и офицерам английских оккупационных войск чудную картину: на рейде порта застыли в строгой кильватерной колонне линкор «Бисмарк», тяжелые крейсера «Принц Ойген» и «Адмирал Хиппер». Чуть поодаль стоял броненосец «Шеер». На всех кораблях были подняты гитлеровские стяги и флаги расцвечивания, огромные орудия были наведены на город. Со стоящих на рейде лайнеров (большое углубление не давало «Бремену» и «Европе» подойти непосредственно к пирсам) непрерывно сновали лодки с войсками. К 11 утра занявшие спешную оборону «территориальники» уже оставили порт. Ткнувшись в берег, выше по фарватеру догорали два английских и один американский эсминцы, потопленные в упор торпедами «Ше-ера». Устаревший дозорный крейсер «Эмеральд» нашел свою могилу в двадцати милях к западу от рейда.
XVIII. Сражение за Фарерский барьер (2)
   В 11:00 4 ноября Берлинское радио официально объявило о «восстановлении норвежского суверенитета над Ян-Майненом», часом раньше в Лондон начали приходить первые противоречивые сведения о сражении в Рейкьявике. Черчилль немедленно созвал военный кабинет.
   – Как могло случиться, что наша разведка просмотрела такую крупную операцию? – резко спросил он. – Мне представляется, что мы слишком привыкли полагаться на данные «Ультры». С этого дня я более не могу доверять этим сведениям. По-видимому, немцы наконец распознали, что их водят за нос.
   – Возможно, «Ультра» вполне работоспособна, – сказал Уинтенботен, – просто в данном случае немцы вообще не прибегали к радио до тех пор, пока операция не вступила в завершающую фазу.
   – Сейчас это имеет сугубо теоретическое значение, – согласился Черчилль. – Требуется решать более насущные вопросы. Я думаю, здесь нет необходимости объяснять, что мы не можем допустить потери Исландии. Даже если забыть о той роли, которую играет остров в движении западных конвоев, потеря Исландии может повлечь за собой негативную политическую реакцию в Соединенных Штатах.
   – Там, кажется, сегодня выборы? – задал риторический вопрос Идеи.
   – В связи с падением Рейкьявика положение Рузвельта сильно осложнится, – раздумчиво сказал Галифакс, – и в Конгрессе вновь припомнят «доктрину Монро». Даже если сегодня «наш президент» наберет необходимое большинство голосов (в чем в свете новых событий я уже начал сомневаться), немедленно всплывет вопрос о законности третьей баллотировки подряд.
   – Именно поэтому нам придется обратить поражение на севере в победу. Флот Метрополии должен не только обеспечить освобождение Исландии от нацистских оккупантов, численность которых, думаю, не больше батальона, но и перехватить на отходе гитлеровское ударное соединение. Действуйте, адмирал Паунд.
   В последующие часы развернулись события, известные как сражение за Фарерский барьер.
   Около полудня самолеты RAF вновь бомбили Берген. Этот налет имел несколько больший успех, нежели предыдущий: был потоплен немецкий эсминец[148], нанесены некоторые повреждения портовым сооружениям. Истребительное противодействие над целью было слабым.
 
   Утром и днем четвертого ноября, когда английские корабли принимали топливо и снаряды, отряд Вицига при помощи эсэсовцев «Нордланда», местного населения и английских военнопленных подготавливали к использованию гидроаэродром. Около двух часов дня торпедоносцы Не-115 из Ku.FI.Grl06 вылетели из Ставангера на Фареры. Один самолет вернулся назад из-за неисправностей в двигателе, два вышли из строя при посадке, остальные машины замерли на рейде единственного закрытого гидроаэродрома архипелага.
   Адмирал Тови вывел в море флот Метрополии около двух часов дня. К этому времени командующий уже знал, что корабли противника находятся на рейде Исландии. «Кинг Джорж V» находился в идеальной позиции для перехвата, если бы Цилиакс решил направиться в Северную Атлантику. Однако у немецкого командующего мог быть и другой план – северным маршрутом возвратиться в Тронхейм. В этом случае соединение Форбса имело мало надежд настичь «Бисмарка», и Тови принял решение направить свои основные силы через широкий пролив, отделяющий Фарерские острова от Шетландских.
   Английский флот шел компактной группой: «Худ» (флагман), «Рипалс», «Ринаун», «Нельсон». Охранение составляли 12 эскадренных миноносцев и легкие крейсера «Линдер», «Шеффилд», «Глазго». Такой строй не позволял развивать скорость более 16 узлов, но Тови предпочел бы отделить «Нельсон» только тогда, когда намерения Цилиакса определятся.
   Состав эскадры не был сбалансирован, и, в частности, отсутствовало прикрытие с воздуха, необходимое, если придется подойти к Бергену или Тронхейму. Командующего флотом Метрополии раздражало, что в решительный момент у него не оказалось ни одного свободного авианосца.
   Ночью, пока пилоты спали, падающие с ног десантники Витци-га вместе с механиками, перевезенными на остров очередным рейсом «летающей лодки», готовили самолет к вылету. За ночь удалось разгрузить эсминец, который нес шесть авиационных торпед и горючее для одного вылета шести торпедоносцев. Еще столько же привезла транспортная подводная лодка U-139. Наконец, с опозданием на шесть часов, приковылял «Вестфален», гидроавиатранспорт 1906 года постройки, оборудованный пятнадцатитонным краном и одной катапультой. В штабе Полярного флота мало кто сомневался, что этот тихоходны и и неуклюжий корабль будет потоплен на переходе, «Вестфален» действительно был обнаружен английской авиацией в Норвежском море, но не вызвал к себе интереса.
   Корабль доставил на Фарерские острова горючее и торпеды.
   Ночью 5 ноября ветер повернул к северу и усилился. Эсминцы, испытывающие сильную качку, были вынуждены повернуть на несколько румбов к западу, чтобы встать носом к волне. «Нельсон», носовая оконечность которого нуждалась в ремонте, начал отставать. Корабль сильно рыскал на курсе. В восемь утра взошло солнце, обещая ясный, хотя и ветреный день. А в 10:30 соединение Тови было атаковано базовыми торпедоносцами противника.
   Внезапность была полная. В течение десяти минут «Ринаун» получил три торпеды и вышел из ордера. Одно попадание досталось на долю «Худа». «Нельсон», получивший во время ремонта новое зенитное вооружение, уклонился от всех атак, уничтожив четыре самолета противника.
   Через полчаса торпедоносцы вышли на легкие силы Тови, маневрирующие самостоятельно. На этот раз попаданий не было, но эсминец «Вулверн», отворачивая от торпеды, попал под форштевень крейсера «Шеффилд» и был разрезан пополам.
   В час дня флагманский корабль Тови получил попадание торпедой с подводной лодки. На этот раз повреждения оказались более серьезными, и командир корабля предупредил адмирала, что линейный крейсер не сможет развить более 20 узлов.
   Еще одна группа подводных лодок атаковала «Ринаун», десятиузловым ходом отступающий к югу в охранении трех эсминцев. Две лодки удалось потопить, но третья, выйдя на дистанцию прицельного залпа, потопила поврежденный линейный крейсер четырьмя торпедами.
   В 16:10 Адмиралтейство сообщило командующему «Ноте fleet», что авиаразведка обнаружила на аэродроме Торнсхавна самолеты, «предположительно немецкие; связь с островом по кабелю, а также по радио отсутствует с утра 4 ноября, в порту обнаружен транспорт, предположительно немецкий, и подводная лодка». Дальнейшее продолжение операции без прикрытия с воздуха было невозможным. Тови принял смелое решение атаковать утром 6 ноября аэродром противника.
   Оборону гавани Торнсхавна осуществлял единственный немецкий эсминец Z25. Обнаружив английскую эскадру, он попытался выйти в атаку на «Худ». Эсминцы завесы вышли ему навстречу, ведомые «Линдером». С дистанции пять миль обе стороны выпустили торпеды, но попаданий не добились. В последующем артиллерийском бою Z25 был потоплен, два английских эсминца получили повреждения. В 11:30 корабли Тови начали обстрел города и порта.
XIX. Гамбит Арренса
   Около двух часов дня гарнизон Рейкьявика капитулировал под угрозой обстрела города из тяжелых корабельных орудий. К вечеру все стратегически важные позиции на западе Исландии были заняты немецкой пехотой. В соответствии с планом Арренс высадил на острове лишь около половины солдат, находящихся на «Европе» и «Бремене».
   «Скорее отбирайте у пленных винтовки, – напутствовал он десантников, – их вдвое больше, чем нас».
   После захода солнца соединения Цилиакса покинули рейд. «Адмирал Шеер» сразу же повернул на юг, имея задачу прорваться на маршруты трансатлантических конвоев. «Бисмарк» же, следуя за «Бременом», возглавившим эскадру, направился на север. Этот ложный ход в сочетании с более или менее стандартными дезинформационными мероприятиями в Тронхейме должен был создать у противника впечатление, что Полярный флот возвращается в Норвегию.
   Пятого ноября порт Рейкьявик был атакован «свордфишами» с авианосца «Фьюриес». Попадания получили два застрявших в гавани транспорта: английский и аргентинский. Кроме того, старый датский броненосец, на мачте которого развевался флаг Датско-Исландской унии, получил в правый борт три торпеды, перевернулся и затонул.
   Ночью английские корабли имели ряд радиолокационных контактов с неопознанными целями. В течение ночи Форбс поддерживал соприкосновение, и в 9:20, за четыре минуты до восхода солнца, «Кинг Джордж» открыл огонь по немецкому кораблю.
   «Шеер» сосредоточил ответный огонь на «Фьюриесе» и добился трех попаданий, не причинивших кораблю серьезных повреждений. В свою очередь стрельба английского линкора не была результативной: четырехорудийные башни все время выходили из строя, двухорудийная же не обеспечивала необходимой плотности огня. Около полудня Форбс был вынужден прервать бой: адмирал Тови срочно отзывал авианосец «Фьюриес» и сопровождающие его корабли на соединение с главными силами, двигающимися от Фарерских островов к Исландии. На отходе английские корабли были внезапно атакованы пятью немецкими самолетами-торпедоносцами[149]. Попаданий не было, но нервозность на эскадре, и без того заметная после безрезультатного утреннего боя, дополнительно возросла.
   В ночь на шестое ноября Арренс понял, что его корабли оторвались от противника. На обоих лайнерах закипела работа: их перекрашивали, устанавливали дополнительную дымовую трубу, изменяли начертание надстроек.
   Утром 7 ноября, в день Я лайнеры «Европа» и «Бремен» в сопровождении Полярного флота Германии встали на якорь на рейде ирландского города Корк. Операция «Северный гамбит» вступила во вторую фазу.
XX. «Морской Лев» в действии
   Даудинг задержал премьер-министра при выходе из зала заседаний.
   – Я должен со всей серьезностью поставить вопрос о безопасности южной Англии, господин премьер-министр, – начал он. – Силы 10-й и 11-й групп на исходе. Вторые сутки немцы ведут воздушное наступление с такой яростью, которой еще не было в истории Битвы за Британию. Черчилль посмотрел прямо перед собой:
   – В связи с последними событиями на Западе я склонен рассматривать это последнее усилие Люфтваффе как стратегическое прикрытие Исландской операции, – ответил он.
   Даудинг не успел сказать премьер-министру, что речь идет о последних усилиях не столько германской, сколько британской истребительной авиации.
   Ночью 7 ноября жители города Пензанса, расположенного на полуострове Корнуолл, километрах в тридцати от мыса Гуэннап, были разбужены очередной, третьей за последние полтора месяца имитационной выходкой немцев, которые, по-видимому, всеми силами старались отвлечь внимание от района Рейкьявика. На этот раз масштаб выброски был заметно больше, чем в прошлый раз: стрельба и крики распространялись к югу и северу от города. Никакой паники, однако, не было.
   К восьми утра Штудент мог с уверенностью сказать, что дело сделано. Генерала по-прежнему мучили приступы головной боли после недавнего ранения, врачи настаивали, что он должен оставаться на лечении по крайней мере до Нового года. Все же Штудент настоял на своем. Вновь, как и в Бельгийской кампании, он действовал в первом эшелоне сил вторжения.
   Постоянные крики «волк», «волк» возымели предсказанные результаты. В Корнуолле никто – от командующего обороной округа до последнего сапера, дежурящего возле заложенного под аэродромые сооружения фугаса, – уже не верил в возможность высадки. 7-я парашютная дивизия выполнила свою задачу и почти не понесла потерь на этом этапе операции.
   Около полудня началось десантирование 22-й посадочной дивизии, солдаты 21-го армейского корпуса занимали оборонительные позиции к северу от Пензанса. «Морской Лев» начался, и пока что потери были меньше запланированных.
XIX. Английская партия
   Для Черчилля и Айронсайда высадка также оказалась полнейшей неожиданностью, и в течение какого-то времени они были склонны даже рассматривать ее как некий отвлекающий маневр. Лишь к середине дня, когда стало ясно, что немцы ведут боевые действия почти по всей южной оконечности Англии – от мыса Лизард до Ярмута, когда на Корнуолле и в заливе Лайм уже обозначился явный успех атакующих, которые соединили тактические плацдармы в оперативный и начали проникновение в глубь английской территории, когда попытка Портсмутской флотилии обстрелять плацдарм и уничтожить высадочные средства обернулась гибелью двух эсминцев, попавших под удары пикирующих бомбардировщиков из Шербура, когда выяснилось, что английские истребители отсутствуют в воздухе, несмотря на прямые обращения Черчилля к Даудингу, – только тогда высшее руководство Великобритании убедилось, что оно имеет дело с серьезной операцией противника.
   С началом битвы за южную Англию совпало резкое осложнение политической обстановки в Ирландской республике. В два часа дня Дублин неожиданно в ультимативной форме потребовал вывода британских войск «с территории единой и неделимой Ирландии». В 4 часа стало ясно, что в Эйре происходит военный переворот. И еще двумя часами позже Черчилль узнал, что этот переворот поддержан высадкой в порту Корк немецких войск.
   Премьер-министр приказал разрушить Корк и Дублин тяжелыми ночными бомбардировщиками. Главный удар был нанесен по портовым сооружениям городов, но на судьбе оперативного соединения «А» это не отразилось. С заходом солнца соединение Цилиакса легло на курс, ведущий к Бресту.
   Арренс отпустил эскорт. Наступила последняя стадия несколько авантюрного шахматного начала, известного как «Северный гамбит».
XXII. Жертва фигуры
   В Ирландском море «Бремен» подорвался на мине. Несмотря на тяжелые повреждения, полученные кораблем, Арренс требовал сохранить полную скорость. То, что они сейчас собирались сделать, можно было осуществить лишь в утренних сумерках, когда все кошки выглядят одинаково серыми.
   После того как немцы захватили побережье Франции, судоходство через порты южного и восточного побережья практически прекратилось. Уже почти полгода основной грузопоток шел через Ливерпульский порт, сохранение его в работоспособном состоянии было непременным условием существования всецело зависящей от подвоза Великобритании. Арренс рассуждал, что в этих условиях англичане не могут «закрыть» город даже во время войны: проходы через минные поля должны быть очень широкими, таможенный досмотр с неизбежностью будет носить формальный характер. Тем более что Ливерпуль находился в тылу, немецкие самолеты ни разу не бомбили его. Город представлял, что такое современная война, очень смутно.
   …Почти у входа в порт «Бремен» получил в правый борт торпеду с одного из английских катеров. Корабль загорелся, огонь береговых батарей привел к разрушению надстройки и большим потерям в личном составе. Понимая, что лайнер обречен, Арренс аккуратно пропустил «Европу» и развернулся поперек фарватера. Затем он опустил носовую аппарель, и танки-амфибии, неуклюже переваливаясь, пошли на ощетинившийся выстрелами берег. Когда последняя боевая машина скрылась в волнах и лайнер, теряя запасы плавучести и остойчивости, начал заваливаться набок, Арренс отдал свой последний в этой операции приказ:
   «Всем покинуть судно!»
   У десантников горноегерской дивизии не было пути для отступления. Группа «Бремена» понесла тяжелейшие потери, но сумела выбраться на берег и при поддержке танков сломить сопротивление «домашней гвардии». Группа «Европы» вступила в бой без серьезных осложнений. К исходу 8 ноября Ливерпуль находился в руках немецких войск. Солдаты Вермахта лихорадочно укрепляли позицию, проходящую по окраинам города, превращая каждый английский дом в свою крепость.
   В последующих боях группа «Ливерпуль», численностью чуть больше полка, была уничтожена практически полностью. Но в решающие дни 9—12 ноября она отвлекла на себя две территориальные и одну кадровую дивизию, танковую бригаду.
XXIII. Технически выигранный эндшпиль
   События на юге Англии развивались стремительно. В бессмысленных, но естественных воздушных атаках против пехотинцев Фанкельхорста и группы Арренса, против ирландских городов и французских портов, против немецких корабельных соединений на Ла-Манше и аэродромов на английской территории истаяли последние силы истребительной и бомбардировочной авиации Великобритании.
   Контролируя береговые батареи в Ла-Манше и воздушное пространство над ним, немцы практически блокировали действия Королевского флота, хотя он приложил все возможные усилия, чтобы добраться до плацдармов[150].
   Основные усилия сторон были сконцентрированы на борьбе за аэродром Пензанса. В ночь на 9-е английские корабли впервые обстреляли его с легких крейсеров и эсминцев. На следующий день эстафету приняли тяжелые крейсера. К утру полосу восстанавливали, Ю-52 или очередной «Гигант» доставляли очередную порцию горючего, бомб и авиаторпед, и все начиналось сызнова. Четырнадцатого числа подошел «Нельсон». U-47 Принна, заранее занявшая удобную позицию – лодка находилась в положении «на поверхности», в тени берега, механизмы были застопорены, поддерживалось абсолютное молчание, как во время атаки глубинными бомбами, – выпустила по нему шесть торпед. Две из них попали в линкор и оторвали носовую оконечность вплоть до первой башни. Корабль остался на плаву, но ход его упал до восьми узлов; утром «Нельсон» хотя и дорогой ценой, но был добит пикировщиками 7-го авиационного корпуса.
   Наращивание немецких войск продолжалось с неотвратимостью часового механизма. После того как немцы овладели портами Фалмута и Фолкстоуна, проблемы со снабжением армий на английской территории несколько потеряли свою остроту.
   17 ноября, на десятый день высадки и на второй день шторма в Ла-Манше, Рунштедт перешел в решительное наступление. Пехотные корпуса 3-й и 6-й армий охватывали Лондон. Танковый корпус Гота, введенный под Солсбери в «чистый» прорыв, уже вечером следующего дня овладел Оксфордом и мостом через Темзу.
   Двадцатого числа фон Рунштедт отдал последнее в ходе Английской кампании оперативное распоряжение:
   «Оборона противника разваливается. Приказываю, не отвлекаясь на лондонскую группировку врага, преследовать английские войска в общем направлении на Бирмингем».

Часть II
Четырехмерные шахматы

   Предыдущий раздел книги предлагал Вашему вниманию материал, в общем известный лицам, принимавшим решения в прошлом и принимающим их сейчас. Конечно, некоторые вещи были понятны лишь на интуитивном уровне, какие-то – катастрофически недоучитывались и воспринимались лишь ретроспективно, но в целом положения классической геополитики не были для управляющего класса тайною за семью печатями.
   Совершенно иначе обстоит дело с социально-экономическими моделями, рассматриваемыми в следующем разделе. По большей части они неизвестны элитам и не до конца изучены экспертными сообществами.

Глава 6
«Большая стратегия» как продолжение геополитики иными средствами
(продолжение)

   …Теоретически ты знал, что за твоими заклинаниями стоит абсолютная власть. Сам Хаос. Работать непосредственно с ним крайне опасно. Но, как видишь, все-таки возможно. Теперь, когда ты это знаешь, учеба завершена.
Р. Желязны

   Аналитическая теория военного искусства находится на стыке социологии, психологии и экономики, что подразумевает сложность исследуемой системы под названием «война».
   Сразу же отметим, что это само по себе предполагает наличие огромного количества точек бифуркации. Нельзя исключить даже того, что множество особых точек плотно: события войны кажутся – на обыденном языке – «проявлениями полного хаоса», но, может быть, речь действительно идет о хаосе, о структурных системах, потерявших свойство аналитичности?
   Ни в конце XVIII – начале XIX столетия, когда появились первые наброски классической военной науки, ни столетием позже – при Мольтке и Шлиффене, ни еще через поколение – при Лиддел-Гарте и Гудериане, теории хаотических систем не существовало. Нет ее и сейчас.
   Поэтому классическая военная наука обречена работать с заведомо некорректной моделью. При любых обстоятельствах система хаотическая (или, скажем осторожнее, проявляющая тенденцию к хаотичности) будет эмулироваться в этой науке аналитической системой.

«Базовая модель» в аналитической стратегии

   Определим классическое оперативное искусство как науку о движении модели армии на модели местности и рассмотрим эволюцию указанных моделей.
   Исходным представлением местности является белый лист бумаги, символизирующий бесконечную плоскость. При всей примитивности этой модели она позволяла ввести ряд основополагающих определений, классифицировать типы движения (например, разделить маневры армий на концентрические и эксцентрические), построить представление о системе коммуникаций и доказать ряд важных утверждений, касающихся снабжения войск.
   Естественным способом ввести на местности метрику и учесть ограниченные размеры государств является переход к конечному разграфленному листу бумаги. Если лист топологически эквивалентен квадрату восемь на восемь граф, мы получаем шахматную доску – прекрасную рабочую модель «пространства войны»[151].
   Постепенно лист бумаги превращается в карту, на которую нанесены формы рельефа, границы, дороги и иные факторы, оказывающие влияние на движение. Следует, однако, помнить, что карта как модель местности исключительно неудобна. Дело в том, что расстояние между точками на карте и время, необходимое армии для перемещения между этими точками, не связаны простым соотношением. Иными словами, карта требует от оператора умения правильно читать себя.
   Следующим шагом является преобразование карты в изохроническую схему, в которой роль расстояния играет обратное время. В наше время такое преобразование может быть легко выполнено компьютером, но и столетие назад эта задача не представляла серьезных трудностей[152].
   Если структурно сравнивать эти модели пространства с физическими, то речь идет об аналогах пространства Ньютона (бесконечная плоскость, конечная плоскость) и искривленного геометродинамического пространства Эйнштейна (карта, изохроническая схема). Весьма существенно, что военная наука на данном уровне своего развития не знает аналога квантовомеханического пространства.
   Модель армии развивалась по преимуществу как теория управленческих структур. Ввиду чрезвычайно сильной системной индукции эти структуры оказались сходными в различных государствах, что очень быстро привело к понятию единицы планирования (стандартной дивизии[153], рассматриваемой вместе со своей системой снабжения). В дальнейшем теория развивалась в двух направлениях: создание методологии перехода от реальных войск к стандартным дивизиям и оптимизация структуры войск[154].
   Попытки как-то алгоритмизировать «процедуру стандартизации» привели к появлению довольно-таки эмпирических правил учета национальных особенностей (формулы вида: «это англичане, которые устойчивы в обороне», «у вас будет восемь дивизий, но, к сожалению, итальянских», «корпус состоял из пылких и страстных, но неустойчивых уроженцев Гаскони»), боевого опыта и морального состояния войск.
   Тем не менее «стандартная дивизия» остается интегральным объектом, который никоим образом не учитывает индивидуальности людей, ее составляющих. Заметим в этой связи, что все мастера военного искусства, начиная с Сунь-цзы, ценили элитарные соединения и требовали в обязательном порядке иметь их в составе армии. Напротив, мастера военной науки, начиная с Клаузевица, считали такие части ненужными. (В яркой форме это проявилось в оценке Э. Манштейном войск СС[Манштейн, 1998].)
   В аналитической теории рассматривается три вида движения «условных войск»: маневр (части перемещаются в пространстве, свободном от противника), позиционная блокада (соединение пассивно препятствует дейст